Последний апокриф. Роман-стёб

Со злости Алена покрылась коростой: с одной стороны, орать на ребенка считалось непедагогичным, но, однако же, ей в эту минуту было не до педагогики!

– Вот твой папуля! – мычала она сладострастно, зацеловывая пришельца.

– Папаня! – упрямилась девочка, тыкая пальчиком в Иннокентия.

И тут генерал ремень расстегнул на штанах галифе.

– Твою как бы мать, – произнес он, мучительно подбирая правильные слова.

– Полковник! – пролепетала Аленушка, обуреваемая одновременно чувствами матери и женщины.

– Я вам не полковник! – пробормотал генерал, выкидывая Иннокентия, как ненужную вещь, за окно – с тринадцатого этажа!

– Гляди, в другой раз не балуй! – пригрозил он Аленушке.

– В другой раз не буду! – кивнула она…

66.

В то же время, в Китае…

…Восток занимался зарей!

Иннокентий дремал, полулежа на высоченном раскидистом дереве в самых дебрях китайских джунглей.

Клетка с говорящей птицей висела поблизости же, на суку.

Сам пернатый философ, нахохлившись, мрачно бурчал:

– Недо-сыпаем, недо-едаем, недо-чувствуем, недо-хотим – и, в результате, недо-живем, – (до чего именно они недо-живут – попугай, однако же, не уточнил!)

Иннокентий припомнил известное изречение Конфуция о том, что надо терпеть.

– Кто-кто, а я лично не мог сказать такой глупости! – решительно отмежевался попугай.

– То был не ты, – вздохнул Иннокентий, доставая с груди заветный образок с изображением жены и дочери (в который, казалось бы, раз за семь лет разлуки!).

– Ни хрена-то он в жизни не понимал, этот твой другой попугай! – безапелляционно констатировала пичуга.

Иннокентий спорить не стал – попугай и затих.

– Возвращайся, папаня, скорее домой! – попросила дочурка.

У Аленушки слов для него не нашлось.

– Вернусь! – пообещал наш герой тем не менее…

67.

…Иннокентий неслышно спустился на землю.

У него из-под ног пулей выскочил заяц.

Вдалеке ухнул филин.

Аукнула выпь.

Где-то грифы кружили – между жизнью и смертью…

68.

В Москве, в то же время…

…Придя в сознание, Джордж увидел бабищу в бикини и рядом гуся, плавающих в бассейне с переливающимся через края шампанским.

На выгнутой шее породистой птицы красовалось невиданной конфигурации бриллиантовое ожерелье.

Прислушавшись, он разобрал слова песни, не раз слышанной в холодных сибирских лагерях: "Чому я не сокил, чому не летаю?".

"В самом деле, чего я не сокол? – без надрыва, спокойно подумал крупье.