Милицейская сага

Проинструктирую! Прямо сейчас и направлю.

– Мы ж его в ИВС планировали, Воронкова освобождать. – Завтра в ИВС. Ничего с выпендрюжником этим не сделается. Помаринуется лишние сутки, глядишь, поумнеет. А по Лавейкиной срок подпирает. Тут – если повезет, выйдем на новые эпизоды. Нет – отрублю концы и – в суд, с глаз долой. Но хоть совесть очистим. Так как, Александрыч?

– Ну, Виталика так Виталика, – согласился Чекин. – Тем более шансов-то за пару дней найти этого Тариэла, расколоть, обставить доказательствами, чтоб дело продлить, и впрямь с гулькин фиг.

Благодарный Андрей поднялся.

– Ты, кстати, на аттестации, держись без бойкости, – остановил его голос Чекина. – Клыками не клацай. – Так нет их боле. Повыдрали.

– Ну, зубами не скрипи.

– И зубы поистерлись.

– Тогда, стало быть, и впрямь созрел до начальника. – сыронизировал в своей манере Чекин.

Но когда Тальвинский вышел, с чувством постучал по дереву.

5.

… Лавейкина сидела всё в той же скорбной позе, в какой оставил её, уезжая в прокуратуру, Тальвинский.

Она издалека заслышала приближение следователя, – веселый бас Тальвинского бежал впереди него, словно породистый пес, упреждающий появление хозяина. Заслышала. Но даже головы не подняла. И склонённая покачивающаяся спина, и обвисшие руки, и давно не налаживаемая химзавивка с колючей проседью, – всё говорило о безмерности унижения и отчаяния и готовности нести тяжкий крест до недалекого уже конца.

Но увидел Андрей и другое: она напряжённо ждала, кем-то настроенная на безусловное прекращение уголовного дела, готовая торжествовать, но и страшащаяся непредсказуемого нрава следователя.

– Заходите, – он открыл дверь, приветливо кивнул сидящему за свободным столом Морозу и этим же жестом предложил ему вникать в происходящее.

Шаркая отёчными ногами, втиснутыми в бесформенные боты, Лавейкина тяжело остановилась посреди кабинета.

– Слушайте, вам не надоел этот маскарад? – Андрей рассматривал полинялую её красную кофточку, перекрещённую на спине слёжанным, в скатанных ошмётьях пуха платком.

 – Что вы сюда, как на помойку, ходите? Помнится, в магазине на вас тряпки куда поприличней были.

– И детям зареку, – невнятно, слизывая потекшие обильно слёзы, забормотала Лавейкина. – Будь оно все проклято. И тряпки эти, правда ваша. И чтоб ещё когда в торговлю…

– О, заблажила, – он достал из шкафа и положил перед Лавейкиной типографский бланк. Заметил, как напряглась она, пытаясь сквозь слёзы разглядеть содержание.