Город

Ни одна из лампочек в коридоре не горела, а единственный источник света, лампа Олафа, быстро удалялась.

С разом похолодевшим сердцем я поспешил вслед за ним. В шторм освещение на «Вагриусе» часто ослабляли – вся энергия направлялась в машинное отделение, к винтам. Но никогда еще не выключали совсем.

До пассажирской палубы мы добирались в полной темноте, а темнота стонала и скрипела вокруг нас. Я уже почти верил, что мы с Олафом одни на корабле.

Но наверху у меня отлегло от сердца – впереди, на углу коридора, как и всегда, тускло светила красная лампочка.

– Прошу прощенья, сэр. Ужин через 15 минут.

Немой покивал, а я восхитился, как это он от неожиданности не вскрикнул и не выдал себя. Здесь Отто свернул к кают-компании, а я к нашей каюте. Я подсвечивал дорогу спичками, двигаясь в дрожащем свете и замирая в темноте.

Я распахнул дверь в нашу каюту – и спичка в моих руках погасла, и я оказался перед лицом такой непроницаемой черноты, что о ней больно было думать. Я отшатнулся, успел подумать «верно, старики уже на ужине», вытащил коробок из кармана… А из темноты раздался голос:

– Сынок, это ты?

Я вздрогнул, вгляделся – но чернота в комнате была по-прежнему непроглядна. И голос, может, как раз из-за этого, звучал как-то странно.

– Сына, это ты? Ты что там стоишь? – второй голос из темноты, уже другой.

Я как будто очнулся, чиркнул спичкой – и она высветила желтоватые лица старичков, брата и сестры, мертвецов. Совсем рядом. Я должен бы был чувствовать их дыхание.

И я закричал, и я упал, и в лицо мне хлынула темная морская вода.

Я очнулся в каюте. Лежу в постели, голова перебинтована.

Мать болтает и хлопочет вокруг, а тень ее мечется по близким стенам. Я слежу за тревожно быстрой тенью и слушаю вполуха. Оказывается, я целую неделю был без сознания.

И пока я лежу, радостное, золотистое чувство пробуждения уходит. Я вспоминаю: черная каюта, голос…Та самая каюта, в которой я сейчас лежу, и от этого меня колет страхом. Темнота и голос, а потом… Потом в темноте появились лица.

Мать суется то с лекарствами, то с бульоном, всё переставляет что-то, а тень её, как обезумевшая, всё быстрее прыгает со стены на стену.