Тридцать один. Огневик

Отдайте символ свободы, берите шхуну и плывите, куда хотите.

Я с трудом сглотнул, вытаращась на Сыча. Даже хранитель вкуса с интересом разглядывал старого знакомого.

– О чём вы, господин? – неубедительно удивился голем.

Глава тайной канцелярии улыбнулся.

– Пораскиньте…

Я замотал головой.

– Зря! Я опасный враг!

Встав, он вынул карты и, вертя их между пальцами, вышел. Я ошарашенно смотрел на пустой диван, пока не вернулась помощница.

– Я видела ваши бумаги, – не глядя на меня, заметила она.

– Конечно, нет, – вскочив, вскрикнул я. – Я не убийца.

– Охотно верю, – пробормотала Ирина, и снова покраснев, склонилась над столом. – А кто тогда?

Я вздохнул.

Помощница поджала губу и глухо проговорила:

– Вы можете идти!

Глядя на неё, я и сам порозовел. Приятно кружить головы симпатичным девушкам. Я непроизвольно вспомнил Оксану и мой пыл угас. Она тоже была милой, а чем всё закончилось! Я поморщился. Лучше не вспоминать. Открыл дверь и вышел в коридор.

– Хуже только штиль, – сообщил Оливье. – Сыч прав! В такой мути ловится крупная рыбка, а я сам сижу на крючке.

Он с досадой дёрнул за цепочку.

– Даже сейчас думает только о себе, себялюб, – с отвращением выдавил Евлампий.

Дядя хмыкнул и обиженно вздёрнул подбородок.

– Вы пожалеете, сухопутные черви, – промычал он.

Мы не ответили. В коридоре поджидал железный страж, а препираться при нём с невидимкой не стоило. Есть у пёсика уши или нет, вопрос сложный, но кое-что ему лучше не слышать.

Вернувшись в камеру, я вошёл в открытый проём, и железный страж занял своё место. Защёлки, засовы и ригели вонзились в стену. Решетка захлопнулась, и дверь исчезла, превратившись в монолитную стену.

– Вежливо проводили, и так же заперли, – философски протянул я. – Если уже всем известно про символ свободы – оставаться в тюрьме нельзя.

– Да. Скверно всё складывается, – согласился Евлампий. – Зачем ему артефакт?

– Оборотней освободить! – ядовито ввернул Оливье.

– Чем бы его заткнуть? – взревел голем.

– Не обращай внимания, – посоветовал я. – От бессилья бесится.

– От чего? – хранитель вкуса задохнулся от ярости. – Отольются вам мои страдания. Еще булькнете на прощание! – нервно добавил он.

– Выплывем, – пробормотал я, засовывая руку под матрас.

Стащив с завтрака бутерброд, я завернул его в салфетку и теперь собирался перекусить. От переживаний у меня всегда просыпался аппетит.