Рассказы из колодца. Души мечтают рассказать вам свои истории

Тут слышу, с грохотом открывается калитка во дворе, врывается мужик черноволосый, с дикими глазами и ножом в руке, бегом ко мне, перепрыгнул свина, и душить меня.

Кричит:

– К тебе моя баба хаживала? Ты ейный ухажер? Так вот знай, порешил я изменщицу, больше не достанется, ни тебе, ни другим, – нож показывает мне, а по нему кровушка красная стекает.

– Эх, – думаю, – вот значит, как ты рогатый, помог ей…

– После того случая, стали захаживать ко мне людишки, чуть не очередь строится, черные дела свои решать приходят.

Капли со лба священника падали на пол, жар исходил от Захара, а на улице все сильнее галдела толпа, требуя выдать старика на расправу.

– Ты дед, торопись! Так глядишь и не успеешь, ворвутся ежели, я тебе не помощник. Одно дело покаяние, а другое гнев народа, – ответил священник, поправляя мокрые волосы.

Свечи мигом потухли от порыва ветра, во мраке дед сморщился и словно стал меньше ростом, затем в нем что-то хрустнуло и резко выгнуло спину, старичок кувыркнулся назад и замер стоя на голове.

Батюшка поднял ведро с крещенской водой, подошел и несколько раз обильно окропил акробата, читая молитву.

Деду полегчало, он рухнул на пол и постанывая произнес:

– Ишь зараза какая, не нравится им! Ну ничего, помучаюсь, заслужил! Ой сынок, нет сил у меня встать, измучила нечисть старика, – провел рукой под носом, из которого струился ручеек крови.

Священник зажег свечи и уселся на пол возле Захара.

– Чувствую не успею все поведать, – откашлялся дед, – только, то, что запомнилось больше…

Батюшка перекрестил деда, и затем себя.

А он продолжил:

– Приходит давеча ко мне Марьюшка, соседка моя, и хочет детоубийство совершить, в утробе своей. Дал я ей травы для поддержания здоровья, и предупредил, чтоб без крещения младенца не трогала. Рожай, – говорю ей, – а потом уж окрестишь, тогда навались на него ночью, как кормить будешь.

Священник опустил глаза и стал тихо дышать:

– Рогатый научил?

Дед ответил:

– Кто ж еще! Сказал мне – без крещения глумиться не будет, пусть родит, покрестит, а там вся власть наша над ней, в глубину мрака ее утащим.

– Погубила она младенца, а потом ко мне приперлась снова, плачется, кричит, что совесть мучит.