Майская свадьба

И одиноко, что уж скрывать… Путешествие закончилось, я очутилась в том месте, куда меня отослали, и должна была здесь ожидать рождения ребенка. Место оказалось не таким уж плохим для пребывания, но… на душе у меня снова стало тоскливо. Я хотела ребенка, конечно, и за время долгого морского плавания смогла хорошо это осознать, однако меня очень угнетало отсутствие какой-либо родной души рядом. Анри де Крессэ стал ошибкой легкомысленной юности, графа д’Артуа я так и не полюбила, да и он, прямо скажем, любил меня очень своеобразно, если даже не защитил от отцовской воли.

В общем, все было так пусто и глупо…

Пришла Маргарита – единственная родная душа, заметила мое состояние и принесла стакан воды с несколькими каплями успокоительного средства. Спустя некоторое время мне действительно стало легче. Слезы отступили. Сидя в плетеном кресле перед окном, я подумала, что Мартиника – в целом, интересное место, здесь стоит побывать хотя бы из любопытства… так, чтобы в старости похвалиться внукам, что видел Вест-Индию.

И, раз уж меня занесло сюда, надо это как-то перетерпеть.

–– Все изменится, – сказала Маргарита, будто угадав мои мысли. – Вы слишком молоды, мадемуазель, чтобы всерьез печалиться. И потом, кто знает, может, Мартиника принесет что-то новое в вашу судьбу?

«Если бы не только новое, но и хорошее», – подумала я и взялась вместе с ней пересматривать привезенные вещи.

2

«Если родится девочка, я назову ее Жанной, а если мальчик – Жаном.

Ведь этот ребенок появится на свет летом, как святой Жан Батист

. И если подумать, то это даже хорошо, что он никому, кроме меня, не нужен и никто им не интересуется, – если бы он был законный, была бы целая церемония с крещением и именами. А так все будет просто. Кроме того, он будет мой, только мой… Моя родная душа».

Я часто думала на подобные темы по утрам, нежась в постели, пока ставни еще не были распахнуты и в комнате царствовал полумрак. Так было и в это утро.

Прошел уже месяц с той поры, как я приехала на остров, до родов мне оставалось, по нашим с Маргаритой подсчетам, семь или восемь недель, поэтому мысли о ребенке посещали меня все чаще.

Я дернула веревку звонка. Маргарита вошла так быстро, словно всю ночь стояла под дверью.

– Что ни говорите, мадемуазель, – сказала она, помогая мне подняться, – а ночи здесь ужасны. Едва семь часов вечера – будто кто-то свечи гасит одним махом.