Перстень принцессы

– Как? Но ведь он же… Синьор Ранье – ваш паж! Он должен оставаться здесь, пока не прикажут… Охранять вас. Разве нет? – попробовала протестовать она, памятуя недобрые события, которые опрокинули жизнь юной синьоры всего несколько месяцев тому назад.

– Нет! Синьор Ранье больше не мой паж. Я впервые вижу его и не желаю видеть впредь, – ответ Марии попал в самое яблочко и заставил юношу вспыхнуть.

– О, синьора, не гоните меня, не узнав всего! Я умоляю вас!

– Он не только глупец, а ещё и упрямец! – зло прошептала Мария, даже не взглянув в его сторону.

Он же воспринял её молчание, как разрешение заговорить с ней, а потому, вместо того, чтобы удалиться, плотно закрыл обе створки дверей и несмело шагнул на середину комнаты.

– Позвольте открыться вам, ваша милость, – тихо проговорил он, не смея поднять опущенную голову и посмотреть ей в глаза.

– Вот уж не знала, что самые дерзкие упрямцы рождаются в Ла Гонде! – смягчившись, ответила на эту просьбу Мария и милостиво кивнула.

Ранье поднял голову и, встретив обращённый на него насмешливый взгляд, снова зарделся румянцем.

– Если ваша милость позволите, то я признаюсь вам. Я здесь потому, что хотел служить вам. Не семье Медичи и не монсеньору герцогу, нет. Я хочу всегда служить именно вам, моя госпожа! Это и долг, и призвание всей жизни для меня. Когда я увидел вас, то я в тот же миг понял, что вы необычная девушка…

– Да как вы смеете! – воскликнула, возмущенная этой дерзкой откровенностью Челеста, но Мария шикнула на неё, призвав к молчанию, и кивком разрешила молодому человеку продолжать.

Её заинтересовали его признания, которые поначалу ничего особенного не предвещали и не особенно отличались от всей той чуши, которую горазды нести мужчины любого сословия и положения, будь то юнцы или зрелые мужи.

– Как только я увидел вашу милость, то сразу же понял, что это вы стоите у истоков новой истории. Не ваши кузены и братья, не ваш дядя, герцог Тосканский.

– Что вы хотите этим сказать? – Марию удивляли не столько сами слова, сколько то, что всё это могло прийти в голову именно ему – никому не известному пажу, родом из богом забытой Ла Гонды.