Коллекционеры цветных душ

Древних волшебников уважали, но их потомков больше боялись, и уж конечно, ни одному их них не случалось становиться объектом такого благоговейного почтения, граничащего с преклонением. По крайней мере, последние несколько тысяч лет. Лотос не мог об этом знать.

Гигант наклонился и приподнял архаика – медленно и осторожно. Сбежались люди. Лотос внезапно оказался в фокусе внимания целой толпы, что сразу же увеличило степень его смятения.

– Лотос Растиплющ. А мне говорили, ты абсолютно ни на что не годишься.

Лотос моргнул, чуть не уронив пострадавшего обратно на землю.

Впрочем, не это озадачило гиганта. А что именно – тот и сам не мог бы объяснить.

– Твоё счастье, что я решил удостовериться сам, поскольку всегда так делаю, – как ни в чём ни бывало продолжал архаик. – Поверь, окажись это правдой, твоя судьба была бы очень печальна.

Под таким взглядом высшего существа гигант тут же пошёл пятнами, демонстрируя свою допотопную природу.

Архаик улыбнулся ему; потом его глаза закрылись, но улыбка осталась.

Лотос передоверил его подоспевшему лопоухому парню, а сам поднялся – чтобы спокойно, как подобает мужчине, встретиться лицом к лицу с застывшим в безмолвии «общественным мнением». Тщетно. Окружающие взирали на него – кто потрясённо, кто недоверчиво, но ни в ком не увидел он сочувствия или хотя бы понимания. Поэтому неудивительно, что даже нормальные мурашки на шкуре Лотоса панически заволновались, переливаясь стальным блеском, а чешуя так просто встала дыбом!

Так вот каково это – чувствовать себя героем.

Глупее некуда.

Как Лотос узнал позже, лопоухого парня звали Нандоло Грободел. Его напарник – светловолосый темноглазый юноша, напомнивший гиганту волшебника – звался Сантариал Деанж. Оба были известны в очень узких специальных кругах; оба были, мягко говоря, не совсем обычными архаиками.

Хотя бы потому что обычные вряд ли заинтересовались судьбой отщепенца, чья жизнь если и обладала ценностью, то весьма номинальной.

– А забавно было, правда? – лениво протянул Сантариал, когда они спустя полчаса остановили свой фаэтон на пустоши вдалеке от Города. – Он весь посинел – я такое впервые вижу…

– Не знаю, с каких это пор в тебе проснулся естествоиспытательский зуд, но больше так не надо, – с кислой миной отозвался его товарищ. – Меня всё ещё трясёт.

– Ну, иногда приходится и чем-то жертвовать.