Ябеда

– А ты бездельник? – Не знаю, что там шеф-повар добавил в пралине, но ощущаю себя невероятно смелой.

– Можно и так сказать, – улыбаясь, играет бровями Ар, а потом снова пронзает меня взглядом. За изумрудным сиянием его глаз непролазная темнота. Там, за красивой оболочкой, всё сгнило давно и безвозвратно. И как только Ника не замечает этого?!

– Ясно. —Я честно пытаюсь выстоять и, не моргнув, выдержать на себе взгляд Турчина, но в какой-то момент сдаюсь. – Чего ты вечно на меня так смотришь?

Позабыв о манерах, залпом выпиваю какао, почти не ощущая вкуса, лишь бы скинуть с себя морок чужого взора.

– Как? – тянет Ар и, склонив голову набок, пальцем проводит по своим губам, намекая, что я запачкалась.

– Пристально!

Заливаясь краской, хватаю салфетку. И чёрт меня дёрнул спросить!

– А что, нельзя? – Ар вальяжно откидывается на спинку кресла. Ну, конечно, он на своей территории, не то что я!

– Вообще-то у тебя Ника есть! – бормочу, вытирая губы, и вздрагиваю от громогласного хохота, оглашающего зал ресторана.

– Есть и будет! – ржёт Ар, пропуская сквозь пальцы пшеничного цвета волосы. – Твоя сестра тут при чём? Или ты подумала?..

Не прекращая смеяться, Турчин водит указательным пальцем от себя ко мне и обратно. Противно. Унизительно. Мерзко. Но я сама виновата, что завела этот дурацкий разговор. Сгораю от желания сорваться с места и выбежать на улицу, но внезапно Ар перестаёт смеяться, и его взгляд приобретает нездоровый блеск.

– Расслабься, девочка, ты не в моём вкусе, – не говорит – плюёт прямо в лицо Турчин. Но если он думает, что этим задевает меня, то глубоко ошибается! Напротив, его грубое откровение – как мёд на израненное сердце.

Я даже улыбаюсь – искренне, с некоторой долей облегчения. Отчего-то отвращение Турчина мне в разы приятнее его симпатии. Правда, улыбаться приходится недолго.

– По крайней мере, пока тебе не исполнится восемнадцать, – цедит сквозь зубы Ар и откровенно елозит по мне взглядом, словно я сижу перед ним абсолютно голая.

– Ты рассуждаешь, как параноик!

Здесь, в общественном месте, мне становится в несколько раз страшнее, чем ночью в своей каморке.

– Называешь Савицкого психом, а сам не лучше!

Заслышав фамилию Геры, Ар сжимает в кулаке край белоснежной скатерти и до хруста стискивает челюсти.