Консервы

В боксе для спец отходов – всякий мусор, но только не лампочки, не градусники: банка от пепси, пакет из под чипсов, бумажные стаканчики… Я убрала музыкальную стекляшку в сумку и свернула к детской площадке, людно. У ее входа остановился потертый весь в катышках мужчина с двумя мелкими мальчишками. С бешенством, в раже он обратился к детям:

– Ну и блять, вышли погулять, школьники всё заполонили. Пошли-ка отсюда.

Мальчишки не то чтобы выглядели забитыми, скорее смиренными.

Теперь солнце заходит в полвосьмого, и уже темнота.

В пальто самый раз, но будешь выглядеть глупо. Становится больно от холода. На остановке, передо мной открылись двери автобуса. Проехать пару станций? Мужчины любовно прощались: обнимались и хлопали друг друга по спине и плечам, пока один из них не забрался в автобус. Двери закрылись. Мужчина махал уезжающему. Заметил меня, растянулся еще больше. О боже, я прибавила скорость. Теперь он тосковал по мне.

В баре не протиснутся. Я села за столик на улице. Айко выбежал ко мне, мы поцеловались.

Спросил как я.

– Ничего, рука ломит только.

Бонмотист сегодня в ударе, но я в не настроении.

– Что будешь пить?

– Теперь мне можно только вино, пока это все не закончится.

Айко выпустил полуминутную затяжку нашего напряжения:

– Я принесу лучшее.

И вот, я напилась, стало только хуже. До этого я хотя бы могла романтизировать скорбь, могла представить, что хоть что-то можно поправить, а сейчас фантазия затупилась и, я ощутила полную безнадежность, ту отвратительную правду, которая пахнет горелым бензином.

Гости пили, ели, общались, делали все то, что нужно делать в заведении такого типа. Что, если бы, в баре люди выгуливали собак, а на детских площадках закатывали банки с помидорами?

В 12 Айко закрыл бар, мы пошли домой. Он был насторожен и не знал как легче подступиться к разговору.

– Ты переписывалась с Эбел?

– Да. Она сказала, что ребенок мертв и сейчас готовится вторая операция, чтобы уже спасти ее саму.

– Вторая? Зачем? Если…

– Мальчик еще внутри нее.

– Кошмар!

– Я честно, больше ничего внятного сказать не могу. С ней сейчас трудно разговаривать. Я даже и не знаю, говорить ли про ребенка.

– Про генетику?

– Да.

– Тебе разрешили?

Я усмехнулась и сказала серьезно:

– Они приносят в жертву свою безопасность, Айко. Ради нас.

Он не понял иронии.

– Айко, это самая колоссальная чушь, это невероятное лживая шутка, и мне, правда, смешно.