Надежда умирает последней

 – Отвечай, где Сентон? Куда вы её дели?

– Матушка! – кинулась к настоятельнице Маркиза, чтобы прикрыть Анжелику от гнева монахини.

На этот раз Маркизе удалось коснуться плеча монахини.

– Фантина, не лезь! – зажмурившись, воскликнула мать Мадлон.

Она прекрасно помнила, сколько стоит каждый волосок на рыжей голове её любимицы, и не имела желания портить отношения со старшей дочерью барона д’Олона. Сделав шаг в сторону, урсулинка снова уставилась на Анжелику и повторила свой вопрос.

– Где Сентон, я спрашиваю?

– Мне-то откуда знать? – пожала плечами девица.

– Да это же Вы сами уже сколько времени прячете её от нас! – смело вступилась за подругу Аделис. – А теперь ещё загадки загадываете.

– Молчи, Су! Я не с тобой разговариваю! – взвизгнула мать Мадлон, теряя терпение.

Мирча по-прежнему смотрела ей в глаза, плотно сжав тёмно-бордовые андалузские губки. Понимая, что биться с дочкой мещанина бесполезно, настоятельница перевела взор на Маргариту.

– Теперь отвечай ты, Бофор! Где Сентон?

– Насколько мне известно, она должна проводить дни и ночи в молитвах, готовясь к постригу, – ровным голосом отозвалась старшая воспитанница. – Но если бы это было так, то Вы не спрашивали бы нас, где наша подруга. Что случилось, матушка? Уж не хотите ли Вы сказать, что Ленитину унесли ангелы?

И Маргарита возвела глаза к небу. Зубы монахини сами собой заскрежетали. Сжав кулаки, она не произнесла более ни слова и покинула столовую, хлопнув дверью.

– Куда ты, Марго? – спросила Шалунья.

Обернувшись в дверях, Бофор пояснила:

– Хочу понять, почему Гаскония допрашивала только нас с Мирчей, не беря вас в расчёт.

И девица ушла из столовой. Анжелика первой опустилась на деревянную лавку. Аппетита, конечно, ни у кого уже не осталось, но и стоять посреди трапезной было как-то неловко.

– Она, конечно, знает, что мы с Ленитиной крепко сдружились, – тихо произнесла Прегийак.

Постучав в дверь, Бофор попросила разрешения войти.

– Чего тебе ещё надо от меня, мучительница? – спросила аббатиса.

– Матушка, я пришла просить Вас об одной милости, – опускаясь на колени, смиренно произнесла пансионерка.

– О какой милости ты говоришь? – закатив глаза, запричитала мать Мадлон.