Невеста лешего

Ручища хозяина захватила встрепанные рыжие кудри, сердито пригладила на левую сторону; зычный голос прогудел медным колоколом:

– Отсуленная она, а сама того не ведает. Город ей зрение затуманил, да и сестра, ведьмино отродье, много крови поперепортила. Вот и живет, как во сне: чуять – чует, а ведать – не ведает.

– Ну можа, тогда все к ней наведаемся – артельно? Заодно и баенника пуганем, и всю его семейку мокрую, а то, вишь, уважение совсем забыли! – деловито предложил Аук.

– На чужую грядку лезут! – поддакнула Пниха и подала пироги.

– Не надо артельно! Ежели она большака сразу не признала, так нас тем более не признает… Напужается, да и все, какая уж тут сватьба! – возразил Подкоряжный, и брат его, молчаливый Моховой, согласно кивнул: дескать, без толку артелью соваться в чужие сердечные дела.

– Да хоть бы и напужается! – не отступал Аук, подмечая, что Михайло-большак, хоть и молчит насупленно, слушает ох как внимательно. – Кто треску боится – пущай в лес и не ходит!

Облизал ложку, потянулся за пирогом с крапивой и яйцами, откусил сразу половину, чинно прожевал и только потом снова повел речь:

– Вот, допустим, сберётся она в лесу погулять…

– Да уж собралась… – усмехнулся Михайло-большак, глаза на миг полыхнули огнем болотным.

– Ну так и чего ж мы высиживаем-выжидаем? – Аук аж зашелся от возмущения, затряс зеленоватыми лохмами, замахал костистой рукой с широкой ладонью. – Встренули бы мы ее, значит, на самой опушке, с шумом и громом, по-нашему… с горочки прокатили… на деревцах покачали… так, глядишь, у нее глазоньки и откроются!

– А и впрямь… – на сей раз поддержал Подкоряжный, отвесил по подзатыльнику лешачатам, чтоб вперед взрослых не совались за пирогами, и хохотнул:

– Большак, отпусти погулять! Зима-то долгая, до Зимобора (1) еще подождать придется, а попроказить охота! Сватовство так сватовство!

– Эй, шалые, ну-тко, охолоните! – Михайло нахмурился, чуть приподнял палец – погрозил, и лешаки, взрослые и малые, тотчас притихли.

Артельные переглянулись, лешачата на всякий случай нырнули под стол, и Подкоряжный ответил за всех:

– Уразумели, большак. Не сумлевайся, Михайло Буянович.