Эпохи Айры

Что в действительности за стенами этих покоев – мне неизвестно. И оттого я чувствую себя канарейкой, которую заперли в золотой клетке. – закончила Цефея. – Справедливо ли его обвинять в моей тоске по неизвестной мне свободе? Думаю, что нет.

– В твоем заточении виноват не только Рубин. – заметил Эниф. – В большей степени причина тому я. А точнее – новости, которые я приношу с собой.

– Я все понимаю, Эниф. Разумом я понимаю каждое ваше с Рубином опасение. Но разве могу я уговорить свои чувства отказаться от мечты покинуть эти стены и посмотреть город? – неожиданно она улыбнулась.

– Подожди немного. – попросил Эниф. – Очень скоро ты будешь свободна. Поверь мне, Цефея. Сейчас ты свободнее многих Хранящих… – Эниф осекся. Фраза, оброненная им в глубокой задумчивости, удивила Цефею. Не успев ни о чем спросить друга, Хранящая тут же услышала новый вопрос.

– Если ты о том, вижу ли я их до сих пор – нет, я не вижу их. Однако, я их помню. Каждое мгновение. У меня нет личных воспоминаний о жизни до того, как я появилась в покоях Рубина, но у меня в достатке воспоминаний из жизни Айры. Думаю, я могу рассказать об этом мире больше, чем его старожилы…

– Что ты видела?

Эниф обратился к Цефее столь твердо и властно, что она впервые вспомнила о его княжеском происхождении.

– Войну. Чуму. Голод… – коротко ответила Хранящая, не желая вдаваться в детали. – Но было и счастье, с которым Айра также щедро делилась со мной.

– А что же с грядущими событиями? Ты видела то, что должно случиться? – настойчиво продолжал расспрашивать Эниф.

Цефея ненадолго замешкалась. Она не желала рассказывать о гибели мира, но, в то же время, не желала обманывать друга. Взглянув на эльфа, девушка замерла, и тот, будто прочтя в ее взгляде ответ, задумчиво протянул: «Вот значит, как…».

Часы на башне городской ратуши пробили одиннадцатый час.

Эниф разглядывал Цефею, задаваясь вопросом о том, станет ли она для Айры спасением или гибелью. Во мраке проглядывался блеск ее аметистовых зрачков. Эльф неподвижно замер в кресле, отчего стал похож на холодную фарфоровую куклу, чье изящное тело и точеное лицо творил умелый мастер. Только твердый, ледяной взгляд пронзительных серых глаз выдавал в нем жизнь.