Стёжки-дорожки

***

На кладбище было тихо. Сосны шептали молитву за упокой, шелестя кронами. Стайка стрижей пролетела стремительно над их головами. Благодать и покой. Тёма сжал сильнее руку Миры. Она ободряюще посмотрела на него.

– Тебе идет новая прическа. Ты стал мужественнее что – ли. И без этих ужасных клыков. Брр.

– Надо было давно налысо, чтоб взрослее казаться, – голос его уже не хрустел, не ломался. Артём улыбнулся. Посмотрел на могилки матери, бабушки. – Мам, я прощаю тебя за папу. И спасибо тебе за Скара.

Спи спокойно.

– Ну. Скажи, давай, – тонкие пальчики названой сестры сжали сильней его ладонь.

– Люблю тебя, мама! – слеза побежала по колючей щеке. – Пойдем. Хочу к тому солдату сходить, его в тот же день хоронили. Могила воина утопала в свежих цветах. Ребята постояли молча. Внутри все пекло и трепетало. Артём пригляделся к фото на надгробной плите. И оторопел. Он узнал того парня, которого тщетно пытался найти по просьбе умирающей матери. Нашёл. Прочел надпись на плите. «Любовь к тебе умрет со мной.

Спи спокойно».

– Пошли, Мир, Мартик поможет найти его сестру. А ты знаешь, что дядя Лёва помог. Я перевелся в вашу школу. В класс МЧС. Я решил потом поступать в Военно–Медицинскую Академию. Буду военным врачом.

– Я рада. Что у меня такой брат. Жаль, что люблю тебя не как брата.

– Это же здорово. Мы не родные, но роднее нет, – они шли уже по деревянному мосту через реку, виляющему словно змеиный хвост, Артём схватил в охапку девочку и закружил. Мост радостно подпрыгивал.

Та задорно смеялась.

А спустя месяц позвонили Артёму и Мире из Военкомата и попросили явиться. Дети ожидали прослушать лекцию. Но люди в погонах, имеющие большие военные чины, вручили в торжественной обстановке ребятам медали за спасение жизни. И медаль за отвагу на имя Лисенкова Федора Сергеевича. И последнее письмо для сына и дочери. Отцу восстановили воинское звание, и в конце речи Начвоенком сообщил, что смыл кровью уголовное прошлое. Оправдан посмертно. Умер героем. Спасая других.

Стёжки – дорожки

– Доброго вечерочка, – мужчина, будто то бы только соскочивший со ступеньки комбайна, чтоб сделать фото для передовицы местной газеты, вошёл в купе.

Эдакий станичный трудяга из шолоховских книг: обветренное лицо с глубокими заломами на небритых щеках, вихрастый соломенный чуб с проседью на бритой голове, весь какой – то угловатый в старомодном пиджаке и широченных брюках, пропахший дорогой и чесноком. Их ни с кем не перепутать – деревенских.