Фанзолушка

Кэтрин почти не слышно сквозь завывания ветра, почти, но она никогда не позволит себя перекричать.

– Поднимайся!

Я едва успеваю заметить ее волосы, намотанные на толстые массажные валики, и нелепый шелковый халатик. Она за руку вытаскивает меня с кровати. Я протираю глаза и плетусь за ней, ее ногти по-прежнему врезаются мне в запястье. В конце коридора она наконец отпускает меня.

– Что случилось?

Она указывает наверх ярко-розовым когтем. Я сонно моргаю. На потолке проступает темное пятно. Сердце уходит в пятки.

– Кажется, я велела тебе его починить.

На другом конце коридора выглядывают из спальни близняшки. Отлично, нас еще и подслушивают.

– Ты хоть что-то можешь сделать нормально? – шипит мачеха, скрещивая руки на груди, там, где на халате несколько мокрых пятен. Наверное, и у нее в комнате тоже течет, иначе она не стала бы меня будить.

– Я чинила, – бормочу я. Не то чтобы это имело значение. Тем более что она все равно продает дом. – Наверное, ветер опять сбил черепицу.

– Наверное, ты ее не чинила. – Я переминаюсь с ноги на ногу, а она не отрывает от меня взгляда. – Ну и?

Я непонимающе смотрю на нее. Она снова указывает на потолок.

– Залезай наверх и чини!

Я моргаю.

– Сейчас?

– Пока не стало хуже! – орет она и дает мне фонарик. – Сначала твое поведение сегодня вечером, а теперь еще и это. Даниэлль, тебе повезло, что я так легко тебя прощаю.

Какая-то часть меня хочет заявить, что я не горю желанием лезть на чердак посреди ночи, в шторм, чтобы искать протечку.

– Итак, сейчас ты залезешь наверх и остановишь течь. А еще, я думаю, тебе стоит оплатить ремонт. Не могу же я продавать дом в таком состоянии.

Рот у меня открывается сам собой.

– Это абсурд! Это могло произойти с любым домом. Чертова гроза.

– Да ну? Разве гроза забыла вовремя починить крышу?

Я закрываю рот. Ну как можно спорить с сумасшедшей?

– Так я и думала, – подытоживает Кэтрин, отворачивается и уходит в комнату.

Близняшки переглядываются и закрывают дверь. Я со вздохом нахожу веревочку, опускаю лестницу, и надо мной распахивается черный зев чердака. Я свечу фонариком в темноту, чтобы отогнать привидения, и взбираюсь наверх.

Хотя я прожила в этом доме всю жизнь, чердак всегда ощущался как запретная территория. Весь мой дом детства теперь кажется чужим.