Юность Лагардера

От герцога Мантуанского при вскрытии склепа присутствовал Антуан де Пейроль.

Гроб герцогини возвышался на постаменте черного мрамора. Собравшиеся посмотрели – и при всем благоговении к месту вечного упокоения не сдержали изумленного возгласа:

– Завещание!

Обеспокоенный Пейроль подошел поближе.

На гробе лежал свинцовый пенал, опечатанный черными сургучными печатями. Так вот что означали последние слова Франциска-Карла-Генриха Гонзаги, герцога Гвасталльского.

Видимо, не доверяя своим приближенным, он собственноручно отнес документ в склеп и оставил его на хранение своей возлюбленной супруге.

– Потерпите, сударь, – отстранил подеста Пейроля, бесцеремонно протянувшего было руку к завещанию, – дайте мне исполнить мой долг. – Он взял пенал и показал его присутствующим: – Беру вас всех в свидетели, господа, что здесь, следует полагать, заключена последняя воля нашего дражайшего герцога, и передаю сей предмет в руки судей…

А через два часа в тронном зале дворца перед многочисленной публикой предстали два герцогских нотариуса и подеста.

Подойдя к дивной работы лазуритовому столику, они выложили для всеобщего обозрения уже ставший знаменитым свинцовый пенал.

Потом сломали печати, вскрыли футляр – и подеста извлек оттуда пергаментный свиток.

Ни Винчента, ни Карл-Фердинанд на церемонию не пришли: она из деликатности, он – из гордости. Но Антуан де Пейроль с высокомерным видом стоял возле самого столика.

Завещание было очень длинным.

Мы избавим читателя от подробностей: мудрых советов будущему владетелю Гвасталлы, слов прощания с Дорией и Винчентой, распоряжений, касающихся отпевания и заупокойных служб, поминальных вкладов городским церквам, даров монастырям, щедрой милостыни бедным…

Пейроль с нетерпением, хотя и без особой надежды, ждал главных слов – и они поразили его в самое сердце.

Размеренно, громким голосом подеста прочитал:

– «Мне благоугодно передать суверенные права на мое герцогство дочери моей Дории, которой поможет править ее супруг, благородный господин де Лагардер.

От вышеназванной дочери моей Дории герцогский престол да перейдет по наследству к детям ее. Предаю проклятию и обвиняю перед Богом всякого и всякую, кто вознамерится воспрепятствовать исполнению моей ясно выраженной государевой воли».

Да, воля герцога была выражена совершенно ясно.

Что же до Винченты, то ей отец завещал внушительную ренту, но исключительно на правах неделимой и неотторжимой личной собственности. Муж ее даже не был упомянут.