Горбун, Или Маленький Парижанин

В волне кружев, скрывающих его тощие руки, сверкали бриллианты.

– Господа! Господа! – повторял он, обмахиваясь платком с каймой из алансонских кружев. – Держитесь подальше. Вы, право же, утрачиваете почтение.

– Ах, плут! Он просто великолепен, – вздохнул Плюмаж.

– Жох! – определил его одним словом Галунье.

Да, тут мы согласны. Пероль был жох. Своей тростью он пытался раздвинуть толпу живых, ходячих денег. Справа и слева от него шли два секретаря с неимоверных размеров записными книжками.

– Да блюдите хотя бы собственное достоинство! – с укоризной произнес он, стряхивая с мехельнского жабо крошки испанского табака.

И он сделал такой жест, что наши мастера шпаги, разместившиеся, подобно истинным ценителям искусства, в закрытой ложе, едва удержались от рукоплесканий. Однако торговцы, окружавшие господина де Пероля, не сумели в той же мере оценить его.

– Мне! – продолжали кричать они. – Я первый! Теперь моя очередь!

Пероль остановился и изрек:

– Господа!

Все тотчас смолкли.

– Я просил вас успокоиться, – продолжил он. – Я представляю здесь особу господина принца Гонзаго. Я его управляющий. Однако я вижу, что кое-кто позволил себе остаться в шляпе.

В тот же миг все шляпы словно ветром сдуло.

– Вот так-то лучше, – одобрил Пероль. – Господа, я имею сообщить вам следующее…

– Тихо! Тихо! – раздались голоса.

– Конторки в этой галерее будут построены и распределены завтра.

– Браво!

– Это все, что у нас осталось.

И Пероль поклонился.

Хор опять завел:

– Мне! Я записан! Черт возьми, я не позволю обойти себя!

– Да не толкайтесь!

– Вы задавите женщину!

Да, там были и женщины, прабабушки нынешних уродливых дам, что в наши дни пугают в два часа пополудни прохожих на подходах к Бирже.

– Наглец!

– Невежа!

– Нахал!

Затем раздались проклятия и визг дам-финансисток. Похоже, они вот-вот должны были вцепиться друг другу в волосы.

– Гонзаго! – шепнул гасконец.

– Миллиардер! – дополнил нормандец.

И оба машинально обнажили головы.

Действительно, на помосте появился Гонзаго в сопровождении двух молодых дворян. Он был все так же красив, хотя ему уже шел пятый десяток. При высоком росте он сохранил поразительную гибкость.