Горбун, Или Маленький Парижанин

– Ты что, не знаешь? – удивился Галунье. – Эти линии показывают, где будут поставлены перегородки, а номер девятьсот двадцать семь говорит, что в доме господина Гонзаго продана уже почти тысяча клетушек.

– А для чего эти клетушки?

– Чтобы делать золото.

Плюмаж широко раскрыл глаза. Брат Галунье растолковал ему, какой драгоценный подарок недавно сделал Филипп Орлеанский своему сердечному другу.

– Как! – ахнул гасконец. – Каждая из этих каморок стоит больше, чем ферма в Босе или в Бри?[40 - Области дореволюционной Франции.

А измерения и разметка тем временем шли своим чередом. Лакей заметил рабочему:

– Номера девятьсот тридцать пять, девятьсот тридцать шесть и тридцать семь вы сделали слишком большими. Не забывайте, каждый дюйм стоит золота.

– Рай и святители! – пробормотал Плюмаж. – Что же, эти бумажки и впрямь так дорого стоят?

– Настолько, – отвечал Галунье, – что золото и серебро скоро не будут стоить ничего.

– Презренные металлы! И поделом им, – мрачно произнес гасконец и тут же изрек: – Черт побери, видно, у меня неистребимая привычка, но я сохраняю слабость к пистолям.

– Номер девятьсот сорок один, – объявил лакей.

– Осталось только два с половиной фута, – сообщил отмерявший рабочий. – На полную не хватает.

– Ничего, – заметил Плюмаж, – клетка пойдет какому-нибудь тощавому.

– Плотники придут сразу после совета.

– Какого еще совета? – удивился Плюмаж.

– Попытаемся узнать.

Выслушав это безмерно справедливое высказывание, Плюмаж ласково потрепал Галунье по подбородку, подобно любящему отцу, обнаружившему, что его сынок начинает проявлять сообразительность.

Лакей и рабочие вышли. Но тут же из вестибюля донесся громкий, нестройный хор голосов, выкрикивающих:

– Мне! Мне! Я записался! Давайте по справедливости!

– Ну вот, – буркнул Плюмаж. – Опять что-то новенькое.

– Успокойтесь! Ради бога, успокойтесь! – прозвучал на пороге залы властный голос.

– Господин де Пероль! – шепнул брат Галунье. – Не высовываемся!

Они еще глубже втиснулись в нишу окна и задернули занавеску.

Господин де Пероль вступил в залу, сопутствуемый, а верней будет сказать, стиснутый толпой просителей – просителей весьма редкой и драгоценной породы, которые умоляли взять у них золото и серебро в обмен на дым.

Одет господин де Пероль был исключительно богато.