Зимопись. Книга вторая. Как я был волком

Раскидав несколько глыб, Борзой выудил из выемки спрятанный мешок с крупой. Отсыпав, сколько надо, Духаня занялся приготовлением еды. Борзой с удовольствием растянулся на циновке. Коптюк, бросив Тому под стенку, подошел ко мне, оставшемуся стоять там, где поставили.

– Давай избавимся от лишнего, красотуля, – гаденько произнес он, снимая с меня оставшиеся доспехи. – Порадуй дяденек, которые рискнули всем ради тебя.

Отстегнутые поножи и наручи полетели на пол, мне развязали руки и заставили снять сапоги. Борзой, лежа в сторонке, демонстративно поигрывал ножом, чтобы я не наделал глупостей.

– Малявка.

Это не остановило его от следующего шага.

– Борзой, не поверишь, – замер он, разделавшись с моими штанами. – Пацан!

– Как?! А второй?

С Томы тоже грубо сорвали одежду.

– Ладно, хоть одна девка. Выкуп, конечно, резко уменьшается… если не узнать, почему пацана нарядили бабой.

Три пары глаз вперились в меня:

– Рассказывай.

Почему нет? Малика же приняли? Эти на фанатиков не похожи, за все время – ни единой аллехвалы.

Хотя… у преступников вера в Бога как-то уживается с криминальными наклонностями. Убив, ставят свечку или церковь. Молят о фарте. Колют купола.

Все же рискну.

– Не хотел умирать, – объяснил я. – Никто не удосужился проверить.

– Это же черт! – расхохотался Борзой.

– Если я встречу падшего, я убью его, – процитировал Коптюк.

Блеснул обнаженный меч. Страшно так блеснул, кровавыми отсветами живого пламени.

– Нашелся мне законопослушник, – успокоил Борзой приятеля. – В башне не знают, что он черт. Даже удочерили. Значит, можно требовать как за дочку. Вяжи его снова, от пацанов всегда неприятности.

Не дав одеться и даже прикрыться, Коптюк связал мне руки в запястьях и опрокинул на пол.

– Лежи, не рыпайся.

Легко подняв Тому, Борзой перебросил ее себе через плечо.

– Не скучайте тут без меня.

Один из боковых ходов скрыл его силуэт, а моего дернувшегося тела коснулся меч Коптюка:

– Память короткая? Забыл, что велели?

Духаня следил за вскипающим котлом, Коптюк – за мной, а я – за ходом, куда Борзой унес Тому. Хотелось насадиться на вжатый в горло клинок. Останавливало, что тогда уж точно ничем не помогу – ни сейчас, ни позже, никогда.