В джунглях Москвы. Роман

Стало немного легче. Вздыхая, поднялась и пошла готовить завтрак.

Егоркин проснулся, когда мать зажгла свет, но не вставал, лежал с закрытыми глазами. Он слышал, как сестра прошлепала босыми ногами к суднику умываться.

– Ладная ты, Варя, стала, – произнесла мать нежным голосом. – Замуж тебе пора выходить. Годы-то подошли, как бы в девках не осталась?

Варюнька насторожилась: к чему это мать ведет?

– Куда, мам, торопиться? Двадцать два только, успеется, – спокойно ответила она.

– Да уж не рано. Подружки давно повыскакивали!

– Повыскакивали, а теперь разводятся.

Успею и я хомут надеть.

– Оно так… Да вот слухи всякие по деревне пошли. – Мать понизила голос, но Ванек все слышал. – Вчера я не осмелилась спросить… Говорят, гуляешь ты с Хомяковым. Правда ай нет?

В голосе матери чувствовалась тревога и одновременно надежда, что дочь развеет сомнения. Не может быть, чтобы ее дитя, кровиночка ее, спуталась с женатым человеком. У них в роду никогда такого не было. Это наветы недобрых людей.

Ванек сжался в постели, ожидая ответа сестры.

Испокон в деревне не было страшнее позора для девушки, как потеря чести. Однорукой, одноглазой легче было выйти замуж, чем порченой, нечестной, как называли такую здесь. Лет пять назад в Киселевке, соседней деревне, женился знакомый Егоркину парень и в первую брачную ночь обнаружил, что невеста его, пожившая в городе, нецелая, нечестная. В эту же ночь он выгнал ее из своей избы, не доиграв свадьбы, не побоявшись скандала. Жить с нечестной – позор! И в другой деревне был почти такой же случай: жених узнал, что невеста нецелая, прямо перед свадьбой, когда все было приготовлено, гости позваны.

Но этот жених был не так смел, как Киселевский парень, поэтому он сам ночью сбежал из деревни, оставив записку. Второй год не показывается, опасаясь мести отца невесты. Поэтому-то и переживала так мать, из-за этого-то и затаил дыхание, сжался в постели Егоркин.

Варюнька ответила шепотом, но твердо, даже с вызовом, видимо, защищаясь этим:

– Да, мам, правда!

Ивана будто придавило к постели.

Он даже дышать перестал и сжал плотнее ресницы: как бы не заметили, что он не спит. Скрипнула табуретка. Наверно, ошеломленная мать села.

– Что ты говоришь! Как же так? – испуганно прошептала она.

– Мама, мне двадцать два года… И я его, ты же знаешь… – Варюнька недоговорила.

– Он же женатый! Позор-то какой! – завсхлипывала мать. – Замуж надо выходить!

«Встречу в Москве, прибью!» – мрачно подумал Ванек о Хомякове.