Зеркала судьбы. Следы на песке

Он повернул голову, следя за погоней, но зрение, словно не слушалось его, все плыло. И тут он понял, что К’Вала вернулась и плачет.

– Ты чего разнюнился? – раздался басок с интонациями Санары.

Она стягивала рану на животе обрывком материи.

– Это не я, это К’Вала, – ответил Малкольм. – А твой как, договорились?

– Разве с вами, мужиками, можно договориться? Просто затолкала его в чуланчик и заперла. У него, оказывается, есть такой, – хмыкнула Санара. – Прячется туда, когда страшно. У тебя есть подобный?

– Нет, ты что, я не трус! – ответил Малкольм.

И они расхохотались в приступе истерики, понимая, что все могло закончиться гораздо хуже, и каждый натужный выдох отдавался болью в ранах Санары и всхлипами К’Валы.

– Пора вернуть людям их тела, – сказал Малкольм поднимаясь.

Санара, морщась, качнула головой в знак согласия, и они медленно побрели по коридору, споря о том, поймали или нет вора.

* * *

Они спускались по лестнице на первый этаж, когда появился Дуглас.

– Ребята, быстрее, Лин попал под раздачу, – сказал он. – У северного запасного выхода. Я отмечу путь, быстрее.

Перед ними на полу появились желтые мерцающие пунктиры. С нарастающим беспокойством, они ускорили шаг, следуя указателям. Волнение за друга, словно, растянуло время. Возле перекошенной двери, наполовину вывалившейся наружу, стояли четыре монаха. Пятый, совсем еще молодой, стоял на коленях.

Малкольм и Санара остановились в полутора ярдах от лежащего друга, за пределами импровизированного квадрата образованного монахами. Двое из них обернулись в попытке остановить непрошенных зрителей, но появился Дуглас:

– 

Спокойно, господа, это свои

!

– 

Продолжайте, – раздался повелительный голос архивариуса, который

появился за спиной Дугласа.

К’Орум медленно подошел к юному ксаметару и положил руку на его плечо. Он стал наблюдать, как монашек, словно тестомес, водил руками и управлял живительным светом, пытаясь спасти жизнь Лину.

– Да, вот так лучше . . . – бормотал монашек, сжимая руки в кулаки.

Он словно вытягивал из лежащего, световые нити, которые становились с каждым мгновением все тоньше. Последняя нить оборвалась и растаяла без следа. Монашек воздел руки, будто в молитве.