Дорога на Элинор

Невозможное не проникает в память, обтекает сознание, погружается в глубину, чтобы там исчезнуть навсегда.

Он прошел к компьютеру, сел во вращающееся кресло, так ему было спокойнее, здесь он привык думать, а на диване ему нравилось заниматься совсем другими делами – читать книжку или целоваться; правда, целовался он на диване только с Аленой и было это очень давно, но все равно: не думалось ему на диване, никакие мысли в голову не приходили.

– Вам знаком мальчик, – начал Терехов, собирая в памяти мозаику, давно уже распавшуюся на не связанные друг с другом элементы, – мальчик лет двенадцати, худощавый… Нос чуть приплюснутый, на левой щеке родинка в форме капли, чуть ниже уха… Серые глаза, брови густые, темные, а волосы русые… Бежевая тенниска, коричневые брюки… Сейчас такие не носят, они были в моде лет тридцать назад, в середине семидесятых.

Медовая смотрела на Терехова, будто зачарованная принцесса на злого волшебника, читавшего ее мысли.

– Вы должны знать, – требовательно говорил Терехов. – Вы знаете!

– Я-то да, – сказала Жанна Романовна, – а откуда знаете вы?

– Давайте по порядку, – потребовал Терехов.

 – И сядьте, пожалуйста, мне неприятно, когда я сижу, а женщина стоит.

Жанна Романовна присела на краешек дивана – похоже было, что Терехов получил в разговоре инициативу, которую следовало развить.

– Вы хорошо описали Эдика – таким он был в детстве. Конечно, я его знала – то есть, не мальчика, естественно, мы познакомились значительно позже, но в семейном архиве есть много фотографий… Родинку на щеке, кстати, Эдик потом свел, остался небольшой шрам, почти незаметный.

И рубашка… На одной фотографии Эдик в клетчатой тенниске, но фото не цветное, можно понять только, что рубашка светлая.

– Бежевая, – сказал Терехов и повторил для убедительности: – Бежевая в коричневую клеточку. Этот мальчик стоял на станции метро «Академическая», ждал, чтобы я взял дипломат. А где был ваш муж в тот день? Вы наверняка должны знать.

– Дома он был, где еще? – сказала Медовая.

 – Я звонила ему с работы несколько раз, Эдик злился, я мешала ему работать, но мне необходимо было слышать его голос, знать, что у него все нормально…

– Именно в тот день?

– Нет, каждый… Я не могла жить, чтобы хотя бы раз в час не услышать его голос. Он принимал это как факт, как данность, хотя и злился, конечно, если работал, сочинял…

– Странно, – сказал Терехов. – Вы не могли и часа без него прожить, а жили раздельно, хотя и называли себя мужем и женой.