Дорога на Элинор

 – Значит, этот грабитель из метро… Он заменил диск с моим романом и записал какой-то другой!

– Под вашей фамилией? – поднял брови Хрунов. – Так не бывает, извините… Варенька, то, что нам принес Владимир Эрнстович и от чего сейчас почему-то отказывается, – это хорошая книга?

Варвара переглянулась с Диной, посмотрела на Терехова и твердо сказала:

– Да. Хорошая. В сто раз лучше той дряни, что писал Владимир Эрнстович раньше.

Такого выпада от всегда вежливой Варвары Терехов не ожидал совершенно и потому не сумел издать ни звука, только повел шеей, будто ему не хватало воздуха.

– Как называется? – спросил Хрунов. – Я имею в виду то, что готово к сдаче.

– «Вторжение в Элинор», – сказала Варвара.

– Ничего, – оценил Хрунов. – Продолжайте работать. Другого романа нам Владимир Эрнстович представить не может, верно?

– Да я вам что – Россини? – вырвалось у Терехова. Почему ему в голову пришло имя итальянского композитора, он не знал и сам – кажется, слышал о том, что, оказавшись в похожей ситуации (в начале девятнадцатого века?), Россини за неделю написал новую оперу, оказавшуюся тем самым «Севильским цирюльником», которым уже почти два столетия восхищаются все меломаны.

– Не может, – сделал вывод Хрунов, знавший, видимо, что Россини все-таки не смог за неделю написать новую оперу. – Продолжайте работать, – повторил он. – В другой раз Владимир Эрнстович будет внимательнее. А рукопись, – он протянул руку к папке, которую Дина прижимала к груди, – я на досуге почитаю.

Возразить Терехов не успел – заверещал лежавший на столе мобильник, Хрунов одной рукой прижал к уху телефон, а другую протянул за папкой с рукописью. Звонила жена, она уже подъезжала к зданию издательства, нужно было спускаться. А папку он возьмет с собой – почитает в антракте. Мудрит Терехов – написал, наверно, нечто новое, для самого же неожиданное, и боится, что не издадим, вот и перестраховку устроил… Почитаем, увидим.

– Черт, черт, черт! – воскликнул Терехов, осознав, что стоит в холле один и держит в руке злосчастный дипломат.

Рабочий день закончился, люди шли к выходу, будто ручьи сливались у дверей в широкую реку, упиравшуюся в плотину.

Глава пятая

«Это была ночь, какой не могло существовать в природе. Ночь, для которой не было придумано законов.