ЗАшиБИСЯ. Поэзия русского приапизма

Задрались срамно фалды яркого бухарского

халата,

Задергалась, маня Никитича, расщелина меж по-девичьи

гладких розовых лядвей.

Мгновение… и вот нетерпеливый витязь уж ебёт с задором

в жопу ренегата…

4

Веселье между тем в разгаре: где анальный однополый

секс, а где – минет;

С террас нудят придворные ашуги и бренчат струной

незвонкой кельмандары,

И разжигает похоть танец живота, и сыплются мониста,

и звенит браслет,

И с треском рвутся вдоль промежности шелковые

шальвары.

Илья, нагой и рьяный как медведь-шатун, подмял

грудастую степнячку под себя.

О, как должно быть, трансцендентно, обморочно-тяжко

той степнячке!

Она визжит, хохочет, плачет и поёт, с восторгом сладкое

насилие терпя.

И конусы объёмистых грудей трясутся

в экстатично-сумасшедшей скачке…

Вокруг Алеши одалисок звонкий рой. Они смеются.

Их остры сосцы.

Лобки курчавы и круглы, пупки бездонны, ягодицы ж —

каучуково-упруги.

Тонки лодыжки их, запястья, талии… а бёдра!..

как их бёдра широки!..

Поповича холят они наперерыв, а тот хохочет:

«Ну, шарман, любезныя подруги!»

Никитич, «опустив» мерзавца Насруллу, лягнул его

под зад:

– Лети, петух, ты, в общем, был неплох, хотя и

чересчур статичен.

А как тебя зовут, малыш? – Он выудил из-под куста

магнолий мальчугана за халат.

– Да ты красив! И тонок! Как ты свеж и юн, и в то же

время трогательно аутичен!..

Что ты дрожишь? Не бойся! О, дитя! Дитя… Энфант!

Сними скорей ненужные одежды.

Я, хоть быть может, и пугаю габаритом гениталий, но зато

большой эстет,

Философ… (Блядь, не лезет! Где тут вазелин? Ага.) Так вот,

философ и поэт,

И знаю десять языков, бывал в Тибете и, что важно, —

беспримерно, дивно нежен.

5

Что ж за кулисами сей феерии? Спит старик Тимур.

Дуплет нагих нубийцев дремлет, опахала позабыв,

Кричат павлины. Роются в объедках крысы.

Трудно реют мухи.

Любимый ханский барс вылизывает хвост, нажравшись

потрошенных кур.

Раба уныло мажордому внемлет, взгляд тупой

в пространство устремив.

Везиры шепотом муссируют затёртые до дыр,

едва не прошлой эры слухи.

Но, чу! Поспешный топот. Это вероломный евнух

Насрулло,

неся подмышкою тюрбан,

Спешит. Во всё раскосое ебло – роскошнейший фингал,

и горлом – пена:

– Проснись, великий! – он кричит.