Обманы восприятия

Внук, сообразив, что избежать выставки зашифрованных «прерафаэлитов» не получится, обреченно смотрел в окно. На хоккейной площадке друзья стучали об лед клюшками.

– А ты знаешь, что у Вити могли быть сестры? – спросила Нина Павловна, или, как любил ее называть внук, Нинель. – Старшей бы сейчас исполнилось, если не ошибусь, семнадцать лет.

И Максимка вспомнил, как однажды мерзкая продавщица рыбного ларька грязным пальцем с кривым черным ногтем провела по Витиному подбородку и гнусно заявила: «Тебе мама говорила, что у твоих сестренок кресты на могилках покосились?»

– Это же Зойкины враки! – оторвав взгляд от ватаги школьников, гоняющих шайбу, Максим в изумлении округлил глаза.

– Ты, конечно, еще дурачок, и мне с тобой об этом рано говорить, ну, раз начала, то расскажу.

Отбросив парадно-выходной наряд, она снова усадила свое статное тело в кресло и оттуда поведала ему невероятно запутанную историю о розовых гробиках, о злом художнике, который не пускал бедную женщину с младенцем домой.

– Та с горя в ведьму превратилась, – словно сказку рассказывала Нинель. Потом она вспомнила о войне, о пленных немцах в пятом лагере и о том, как она хлеб им за забор кидала, а те в ответ на губной гармошке играли. – Немцы после войны строили парки, кинотеатры, даже туннель рыли, в котором вы с Витей плутали, – строго сказала она. И, грустно вздохнув, добавила: – А наши женщины жалели их, вот немчура и народилась.

Максим тогда ничего не понял и даже покрутил пальцем у виска, думая, что у Нинель от музейной работы крыша поехала.

– Вот где сейчас твой отчим? А ведь авария на химпроме из-за Людки, ведьмы проклятой, случилась. Знай! Твой отец, мой сын Юрочка, никогда бы не попался на ее уловки! – гордо сказала она.

И они оба, внук и бабушка, посмотрели на фотографию молоденького парнишки с наивной улыбкой на добром широком лице.

– Странный он, уставится в пустоту и бубнит, Михаила ругает, завидовал, наверное, его должности… Хотя однажды я слышала, как он сам себя корил за то, что он Люду не остановил. Он так и говорил, почему я ее не остановил?

Нина Павловна умирала в твердой памяти и в здравом уме, и от этого было очень больно за нее.