Откуп

Солдатик огонь закрыл и затрясся весь, понял, что натворил. Приставил себе ствол под подбородок. Всего его дрожь бьет, а он орет: «Я себя убью, убью». Потом замешкался. Не хотелось, видно, солдатику умирать, и начал он думать, что дальше. Решил, сумеет бежать или еще что, и давай вертеть автоматом в разные стороны. Переводить его с Вади на Валерку. Прицеливаться. Те руки подняли, замерли на своих местах. Остановил он дуло на Валерке и медлит. Размышляет. С самого в три ручья течет, лицо исказилось, стало посторонним, неузнаваемым.

Пропало с него выражение безвольного смирения, за которое и пристало к нему то жестокое обращение.

Валерка закрыл глаза, страшно ему стало. А Вадя привстал с койки с поднятыми руками и говорит вооруженному ясно так, не громко и не тихо:

– Ты лучше в меня стреляй, нас в семье трое детей, а Валерка один у матери. У самого есть братья, сестры? – говорил он спокойно, как о чем-то обыденном, и стоял перед нападающим так, будто они в очереди за квасом погоду обсуждают, а не смертоубийство.

Солдатик перевел тогда ствол на Вадю:

– Как скажешь, – говорит. – Мне уже терять нечего, могу и с тебя начать, только его я все равно застрелю.

Тут нападающего и скрутили. Вадя время выиграл и обоих спас. Валерка не мог понять, как друг на такое решился, ведь солдатик мог и пальнуть в него первого. А Вадя отвечал: «Если б он хотел пальнуть, то пальнул бы во всех, кто там был, без разбора. А он не хотел. Он хотел, чтоб его уговорили этого не делать», а еще Вадя понимал, что с минуты на минуту к ним прибегут на выручку, на звуки стрельбы.

Так и повелось у них с их восемнадцати до сорока семи лет, все горести и радости вместе. Отслужили, отучились, поженились, наладили бизнес. Бизнес у них вышел неплохой. Валеркин папа на первых порах помог финансово, благо, имел возможности. Занялись бетоном, стелили асфальт. Потихоньку-полегоньку, а стали у них появляться связи и объекты побольше, дела шли в гору. Были и свои традиции, например, банька.

В бане хорошо отдохнуть душой и телом, дела обсудить. В этот раз собрались они без представительниц прекрасного пола и самой нужной профессии, потому что взяли с собой семнадцатилетнего сына Валерки, Алёшу. Алёша, конечно, тот еще банщик. Мог при нормальном жаре высидеть минут шесть и сразу, малахольный, выбегал в предбанник подышать. Отец посмеивался, но считал, что надо парня приучать к нормальным мужицким радостям.