Жили-были сказки…

– Хотя, строго говоря, – продолжил тот, что в костюме, – вы ведь не публиковались. Так ведь?

– Не, не публиковался, – промямлил Петр Афанасьевич.

– И в соцсетях свой роман не выкладывали?

Петр Афанасьевич замотал головой.

– И друзей и родственников своим романом не муча… Не читали им свой роман?

– Не мучал и не читал, – честно подтвердил Петр Афанасьевич.

– Вот видишь, Сима, – встрял «гаваец», – он не мучил.

– М-да, дилемма, – пробормотал тот, что в костюме, – и как же нам теперь с вами быть-то?

– А может дадим Петру Афанасьевичу шанс? – воодушевился «гаваец», – пусть он понеприкаивается немножко, а, Сима?

– Как это, понеприкаивается? – не понял Петр Афанасьевич.

– Ну, неприкаянным побудете лет так триста, – пояснил «гаваец».

– Не меньше пятисот, – отрезал тот, который в костюме.

– Сима, – укоризненно покачал головой «гаваец», но, наткнувшись на непреклонный взгляд товарища, поспешно затряс головой, – пятьсот, так пятьсот, как скажешь.

– А что мне делать-то? – Петр Афанасьевич испуганно сжался.

– Являться, – засмеялся «гаваец», – писателям, поэтам и прочим графоманам. Во сне и наяву. Можете рукопись им свою читать.

С этими словами «гаваец» сунул в руки Петру Афанасьевичу рукопись, и оба, и «гаваец», и этот второй, в костюме, растворились в воздухе.

С тех самых пор, бродит по свету неприкаянный Петр Афанасьевич, в пижаме и одном клетчатом тапке, и всем читает свою бессмертную рукопись.

Последнее дело

Серого я узнал сразу же, как только вошел в вагон электрички. На нем красовался потертый намордник, а шею украшал строгий ошейник шипами наружу. От ошейника тянулся толстый ремень поводка, который заканчивался в крепко сжимавшей его маленькой ручке тощенькой невзрачной девчушки. Девчонке было на вид лет двенадцать-тринадцать. Красный берет, две аккуратные темные косицы, веселенький рюкзачок, то ли с мишками, то ли с котятами – ни дать, ни взять отличница, едет на каникулы проведать больную бабушку.

Я плюхнулся на сиденье напротив.

– Классная у тебя собака.

Девчонка равнодушно поджала плечами.

– Как зовут?

– Бобик.

Я видел, Серый аж передернулся, а я наклонил голову и закашлялся, стараясь изо всех сил подавить смех. Да, в чувстве юмора ей не откажешь.

– И давно она у тебя? – прокашлявшись, продолжил я.

– Давно, – буркнула девчонка.

– Аааа.

Разговор, явно, не клеился.