Кровь неделимая

Егорка, как мог, рассказал ей о мальчике, и о том, как отец смог вытащить его из водоворота.

– Поднырнул на дно, – подсказала мать, – а как мальчик-то?

– Дома. Только нас туда не пустили.

– Ах вот он чьего мальчика спас, – догадливо протянула мать, – туда не пустят.

– И меня? Я бы проведал….

– И тебя, сыночка, не пустят.

– А почему? Они что – злые?

– Нет. Они – несчастные.

А вечером к ним в дом постучалась давешняя тетка, которая забрала из рук отца мальчика.

– Хоть один раз близехонько рассмотрю.

Она поставила мальчика у своих колен и долго-долго всматривалась в его лицо.

– Похож, вот вам крест – похож.

Она широко перекрестилась сама, потом перекрестила Егорку и поцеловала его куда-то в переносицу.

– Прощайте…. Спасибо за Васю. Поскребыш он у меня… Ужо и не ждала я. Седина ужо побила, а тут – Васенька.

– Прощай, – почему-то на «ты» откликнулся отец Егора.

Прошло много лет, и Егор снова оказался в затерянной в лесу Зиньковке. И на этот раз с ним не было ни отца, ни матери. Только постаревший тюремный доктор, больной, с отекшими ногами. Они купили небольшой домик на левом берегу бурной речушки. От всей деревни его как будто специально отделял подвесной мосток.

– Устал я от людей, Егорка, устал. Хорошо мне здесь, спокойно.

– Вот и ладно, док. Теперь у тебя только одна работа – за деньгами в Клинцы раз в месяц ездить. А что с ними делать – сам знаешь.

– А то! Да ты не беспокойся, сынок, все помню. А отдыхать не хочу, а то окостенею совсем в суставах-то. Буду плотничать.

– И то дело. Я распоряжусь, чтобы тебе заготовки привезли.

– Да вот же они – заготовки, – доктор махнул в сторону леса, защищавшего дом с трех сторон, – мне ведь много не надо – так, мелочь всякую подберу.

Но после отъезда Егора на следующий же день доктору все-таки привезли целый ворох досок и всяких отходов из столярного, видно, цеха. Мужики аккуратно сложили все это добро в сарайчик, а под навес, ютившийся подле него, натаскали дров, которых, казалось, хватит на год, а то и два.

Егор приезжал к нему еще только раз, поздним вечером, когда окна погасли почти во всех домах.