Беспокойные тени

Граф Инрок вернулся к столу. Две бутылки дорогого вина, которые Марта попыталась украсть и которые ей пришлось вернуть богачу, стояли рядом с важными бумагами и костяной шкатулкой. Инрок открыл ее. В лучах солнца заблестело золото. Граф немного поковырялся в драгоценностях, а затем, подойдя к Марте, взял двумя пальцами непослушную прядь, свисающую ей на лицо почти до кончика носа. Марта вздрогнула и зажмурилась.

– Не трогай больше свои волосы, – сказал граф. – Ты делаешь это постоянно. Немного раздражает.

Марта провела рукой по волосам, пальцы коснулись чего-то шершавого.

– Ну чего ты дрожишь? – усмехнулся граф. – Это просто заколка. Считай, что подарок. Она стоила гроши и уже успела надоесть моей сестре. А теперь можешь идти.

Незваная гостья несколько мгновений смотрела на него, широко раскрыв глаза.

– Почему?

– А что мне еще делать? Могу отрубить тебе руку за кражу. Могу отправить в тюрьму. Вот только надо ли мне это? Пачкать ковер кровью безродной. Или ехать в такую погоду в город, – заметив, как Марта вдруг крепко сжала кулаки, граф снова усмехнулся.

Привычно перескочив на другую тему, граф Инрок протянул собеседнице вазу с вишнями. Марта медленно взяла ягоду, словно опасаясь, что та вспыхнет у нее в руке.

– Ты получила больше, чем полагается воровке – ты уходишь отсюда живая, и руки твои на месте. Подумай сейчас и ответь, все ли ты мне вернула? – граф смотрел своими болотно-зелеными глазами, и Марте казалось, что взгляд этот вытягивает из нее душу, сдавливает грудь и мешает дышать.

– Да, я вернула все, – хрипло ответила она, с трудом проглотив приторную вишню, вставшую комом в горле.

Инрок кивнул и отвел взгляд в сторону.

– Превосходно. Тогда уходи, пока я не передумал.

Марта облизнула пересохшие губы и медленно направилась к двери. Граф Инрок слышал ее тяжелое хрипловатое дыхание.

– А можно еще одну вишню? – спросила она, вдруг остановившись.

На лице графа отразилось недоумение. Он молча протянул Марте вазу. Взяв ягоду, гостья улыбнулась и, сжав ее в руке, выскользнула из комнаты, оставив графа наедине с распахнутым окном и бумагами, дрожащими на ветру.