Кондитерская Лавка

Ядовито осклабившись, мне светила перспектива готовить обстоятельный телесюжет, главным действующим лицом которого станет некий двадцатилетний Илья Баранов, чей фантастический талант основывается на чудовищной рифме, пародийном отношении к ритму, дикой картавости и скребущем носом о потолок чувстве собственной важности. Его двенадцатистраничный том стихотворений под названием «Вечная любовь», который он сегодня презентует, опубликовал, наверное, сам дьявол, черпающий вдохновение в рвотных позывах читающих сие месиво эстетов.

И вот Баранов взял в руки гитару. Мой глаз задергался. Топор. Мне нужен топор, уголовный кодекс и адвокат.

«Снимать»? – жестом спрашивает меня оператор, кивая на нашего героя, затянувшего тоскливую песню о безнадежном поиске музыкального слуха, затерявшегося в руинах ненависти к слушателям. Или о любви. Я не вслушивалась в слова.

Я кивнула и попыталась оглохнуть.

А народу, видимо, нравится. Надо же, какие одухотворенные лица, словно каждому дали по пять тысяч перед концертом.

– Оуооооуоооо, биться за любоооооувь! – выл Баранов, уничтожая все доброе и нежное в моей душе, – даааай мне пгикоснуться к тебееееее!

Пытка закончилась через шестнадцать минут и тридцать четыре секунды. За это нелегкое время мы узнали о подробностях всех оттенков любовной муки маэстро, безответной страсти и горечи расставания. А еще родители были против его занятий творчеством, твердили об отсутствии таланта, заставляли все бросить и пойти по стопам отца – учиться на ветеринара.

Я пробежалась глазами по читальному залу в поисках урны для сбора средств на установку памятника этим святым, мудрым людям, готовая пожертвовать все свои сбережения. К сожалению, таковой нигде не оказалось. Смысл данного мероприятия был потерян окончательно.

– Добрый день! Прекрасное выступление! Можно ли вас на пару слов? – изрыгнула из себя я по окончании концерта, обращаясь к Баранову и кивая в сторону оператора.

Вот и все, что, собственно, нужно знать о моей работе.

Нельзя иметь свое мнение, нельзя с воплем выбегать из зала, крича «отрежьте мне уши и заткните его кто-нибудь!», и пинать никого тоже нельзя. Даже за дело. Обидно.

Безысходность. Не менее пронизывающим своей безысходностью обещал стать вечер, ибо меня ждала встреча с огромными чёрными и печальными глазами моего благоверного. Ибо его принцип жизни заключался в бесконечной скорби о бренности бытия и невозможности вывести желтые разводы с белых рубашек.