Наследник Тавриды

Груша уже решилась признать поражение, как вдруг мальчишка, приставленный за целковый караулить «жертву», сообщил: закладывают карету ехать в театр. Легкий озноб пробежал по телу Закревской. Мгновенно явились горячие щипцы, румяна, опрокинутая на стол шкатулка с жемчугом. Суетившейся девке надавали пощечин, требуя миланский туалет с открытыми плечами.

Через четверть часа Аграфена Федоровна уже садилась в экипаж, оставив позади вороха раскиданных тряпок и облака пудры. У Закревской отсутствовало достойное сопровождение, а дама не появляется в свете одна.

«Увижу знакомых, прибьюсь», – решила она. Ей повезло. Заплатив пять рублей за кресло, Груша вошла в вестибюль, где толпилась уйма народу, и крикнула наудачу: «Кузен!» Тут же несколько голов обернулись.

– Ты меня зовешь? – раздался сзади знакомый голос.

– Да, да, Теодор! – Дама оглянулась. За ее спиной возвышался румяный гигант с округлым полным лицом, темными кудрями и приветливо блестевшими черными глазами. Его так и хотелось ущипнуть за руку, чтобы проверить, не отломится ли кусочек сдобы.

Это был Федор Толстой Американец.

– Теодор, небо тебя послало! – Груша тут же взяла быка за рога. – У тебя ложа?

– Вестимо, – кивнул он. – Слушай, а что ты вообще делаешь в Петербурге? Я слышал, ты в Неаполе, потом в Або…

– Я быстро езжу, – на ходу отозвалась Аграфена. – Ты видел Ростопчина?

– Охотишься на мамонтов? – удивился граф. – Он только что прошел по лестнице.

– Идем. – Груша повлекла кузена наверх. Тот пытался рассказывать ей о злоключениях на Аляске.

Уверял, что обвинения его в разврате – чистой воды вымысел…

– Так ты, правда, съел обезьяну?

– Нет! – возопил Толстой. – Что за бредни? Откуда обезьяны на Аляске?

Но Груша уже устремилась в резные позолоченные дверцы ложи.

– Что бы там ни было, Теодор, люди не понимают нас, Толстых. Надо уметь жить на широкую ногу и изведать всех ощущений, если повезет.

– Золотые слова! – восхитился кузен. – За это стоит выпить!

– Стой, стой, вот он! – Закревская вцепилась в подзорную трубу, которую Федор, по примеру многих, носил в театр на поясе.

 – Дай! Ага. Вижу.

Граф Ростопчин восседал ярусом ниже них и не мог заметить, что подвергся такому пристальному вниманию. Он был неопрятно сед, сутулил плечи и поглядывал по сторонам с язвительной усмешкой. В его умном лице не было ничего приятного. Сразу становилось ясно, за что Павел приблизил этого человека. Чуть вздернутый нос и круглые глаза навыкате.