Наследник Тавриды

Полковник Риего с Астурийским батальоном прошел от Леона до Мадрида и потребовал введения конституции…

– Друг мой, Александр Христофорович, – генерал Васильчиков засунул два пальца за тугой форменный воротник и с силой потянул его. – На устройство внутренней полиции государь выделил сорок тысяч рублей. Деньги немалые, и они нам позарез нужны. Вы же сами докладывали, лошади в кирасирском полку – дрянь. Амуницию давно пора менять. Ну, где, скажите на милость, мы найдем заговорщиков? А найти надобно. Голубчик.

Начальник штаба смотрел на генерала не мигая. Правда, много чего не хватало. Те же палаши, зимняя форма, фураж – особая статья. Даже обидно, что император, игнорируя их просьбы подкинуть деньжат на экипировку, вдруг отвалил такой куш для слежки.

– Тысчонок шесть, я думаю, употребить на соглядатаев, – сказал Илларион Васильевич. – Составим бумагу, де такие-то и такие-то болтают лишнее. Заядлых говорунов мы и так знаем. Серьезных дел за ними не водится. Отпишемся как-нибудь.

Бенкендорф кивнул. Его бесстрастное рябое лицо не отразило никаких эмоций. Но в душе Христофоров сын кипел, как чайник. Почему выгребать стойло всегда достается ему?

Громкие крики «Ура!» заглушали голоса. За длинными столами, накрытыми белыми льняными скатертями, восседали офицеры-конногвардейцы и кавалергарды. Шампанское лилось рекой. Сначала говорили тосты в честь государя и отцов-командиров, вставали при каждом поднимаемом бокале, потом веселье потекло вольнее.

Бенкендорф тоже теперь относился к «начальству», но и ему дышалось свободнее, когда люди, вылетевшие в гвардию из-под крыла Аракчеева, покидали стол. Те пили мало. И вечно были настороже. Не то следили за другими, не то боялись за себя. Оставшиеся расстегнули верхние пуговицы мундирных воротников, что по уставу строжайше запрещалось, и понеслась душа в рай, язык в Шлиссельбургскую крепость.

Справа от Бенкендорфа, уже не понижая голоса, обсуждали арест полковника фон Бока.

– Ведь он правду написал государю, что из гвардии вычищают офицеров с боевым опытом.

Мигом явился листок с копией письма: «Почему император ненавидит тех, кто хорошо послужил родине в 1812 году? Потому что они напоминают ему о его собственном позоре». Бенкендорф прищурился и повел глазами. А прав Бок: повыбило наших.