Бриллианты с царской иконы

 – Горбатов вкратце поведал и о Марине Заломовой, и об экспертизе Бублика, и о репликах Акулы. – Вот теперь ума не приложу, что делать. Вряд ли смогу чем-нибудь помочь этой красотке.

Дима погладил очень короткие светлые волосы – он всегда стригся коротко, по-военному.

– Помочь – да, но познакомиться с ней ничего не мешает. Слушай, а что, если я к ней сегодня наведаюсь? Может быть, через часик даже. Кстати, ты записал ее адрес?

Сергей толкнул к нему листок:

– Вот, держи.

– Улица Суворова, – медленно прочитал капитан.

 – Это совсем недалеко отсюда. – Он встал и ухмыльнулся, блеснув голливудской улыбкой. – Наведаюсь, скажу, что меня послал ты, и спрошу, нет ли у нее новостей.

– Спроси, – кивнул майор. – Акула потребовала другие доказательства того, что у нас может быть преступление. В общем, ты действительно поможешь – ей и мне.

Громов хлопнул в ладоши – от этого звука у Сергея заложило в ушах – и выбежал из кабинета.

– Ненормальный, – усмехнулся майор, придвинул к себе папку со старым делом, которое никак не могли закрыть, и принялся читать в десятый раз показания свидетелей.

Когда запиликал телефон, он с неудовольствием поднес его к уху, даже не взглянув на дисплей:

– Слушаю.

– Слушай, – послышался бас Громова. – У меня грустные новости. Киру эту нашу кто-то возле ее дома по голове ударил. Врач «Скорой» – ее вызвали прохожие – в нашу дежурку сообщил.

Кулаки майора сжались сами собой.

– Жива? – выдохнул он.

– Жива, только без сознания, – пробурчал Димка.

 – Знаешь, возле ее дома такой парк небольшой. Сегодня день будний, так что народу там – раз, два – и обчелся. Короче, не сразу ее и нашли. Видимо, бандит выследил нашу красотку и расправился с ней. Мы с Буковым выезжаем…

– Давайте, – напутствовал майор. – По приезде отзвонитесь.

– Слушаюсь, – недовольно процедил Громов, словно во всем обвиняя Сергея, и отключился.

Майор резко встал.

– Посмотрим, как ты теперь не согласишься на эксгумацию, – бросил он и бодро зашагал в кабинет Акулы.

Глава 5

Варшава, 1873 г.

– Пан офицер, клянусь вам, это самая дорогая краска, которая была в Варшаве. – Маленький черномазый, похожий на грача, еврей Ицхак склонился перед корнетом в три погибели, держа руку на сильно бьющемся сердце.

Как в эту минуту он проклинал себя за то, что жажда наживы оказалась сильнее благоразумия. И ведь предупреждали же: с Савиным шутки плохи. Он сам способен так пошутить, что позабудешь обо всем на свете.