Отражение

«Да кого ж это принесло в такое время?» – вновь подумалось ключница, – и тут из темноты на свет шагнула высокая женская фигура.

– К барину веди! – властно приказала женщина.

И Татьяна, наконец, узнала ту, что явилась в неурочный час: перед ней стояла Ульяна, которую иначе, как Улька-ведьма промеж себя крестьяне и не называли.

– Да ты совсем ума лишилась, – ключница раскрылилась, стараясь не впустить незваную гостью.

Но та лишь плечом шевельнула, и Татьяна как пушинка отлетела в сторону. А Степан сам отступил в сторону, пропуская ведьму и боязливо крестясь ей в след.

– Танька, – Степан помог ключнице выбраться из сугроба, – кажись, дитё у ведьмы на руках пищит.

– Да свят с тобой, какое дитё? Откуда? Показалось тебе.

– Нет, неспроста Ульяна явилась, ох, неспроста.

И к барину пошла прямой наводкой.

Чует моё сердце, случилось что-то. Дай фонарь, пойду к барину в покои, да сама погляжу, может, помощь ему какая нужна.

Ключница решительно пошла по дорожке к парадному входу. Степан, тяжело вздохнув, поплёлся вслед за ней.

Ульяна тем временем нисколько не плутая шла по неосвещённым коридорам барского дома.

Впереди забрезжил теплый свет: в спальне барина тлели угли в камине и горели свечи в подсвечниках. На столе стояли нетронутые праздничные блюда. Барин говел до первой звезды.

Сам Василий Петрович сидел в мягком кресле подле камина и что-то читал, водя пальцем по строкам.

Ульяна вошла в барские покои и остановилась, кулёк в её руках зашевелился, и из него послышался жалобный детский плач.

Князь Василий удивлённо смотрел на гостью, не узнавая сначала, затем приподнялся и прерывающимся голосом произнёс:

– Уля, неужто это ты? Как ты здесь? Зачем?

Василий Петрович в волнении отложил открытую книгу на столик, стало видно, что это Библия, в дорогом переплёте и с золотым тиснением на обложке. В нерешительности он встал посреди комнаты, не смея подойти к странной гостье. Она сама подошла к нему и протянула пищащий сверток.

– Возьми.

Князь машинально взял протянутый кулёк и отогнул краешек: на него глянули бледно-голубые глазки младенца, полные слёз.

Крошечные розовые губки кривились в плаче, открывая беззубые дёсна. Что-то кольнуло в груди у Василия Петровича, что-то давно забытое:

– Наташа… – прошептал он потрясённо, глядя на младенца.

– Приди в себя, Вася, не Наташа это, а дочь её новорожденная. Нет у неё ещё имени.