Закон подлецов

Вместе с кубинской «короной» это должно быть недурственно, весьма недурственно. Отведаем вместе?..

– Я не пью спиртного, да и в сигарах ничего не понимаю, – сухим тоном отказался гость.

– Никогда не признавайтесь, что чего-то не понимаете вовсе, вас могут заподозрить в некомпетентности, – наставительно произнес Патрон. – К тому же позволю себе процитировать Чехова. Он сказал, что если человек не пьет, не курит и сторонится общества барышень, то невольно возникает вопрос: а не мерзавец ли он?

Прозвучало грубо, почти как оскорбление, но генерал предпочел проглотить горькую пилюлю.

Он лишь возразил, решив, в ответ на упрек о некомпетентности, и собственной эрудицией блеснуть: «Насколько мне известно, эту фразу произнес не Чехов, а Булгаков устами своего героя из «Мастера и Маргариты».

– Ну, вот еще, скажете, – фыркнул Патрон. – Булгаков действительно сказал нечто похожее, но много позже Чехова. И не спорьте. Впрочем, можем и поспорить, ежели не боитесь проиграть пару миллионов, на меньшее я не соглашусь.

– Нет-нет, не имею не малейшего желания, тем более что в ваших познаниях не сомневаюсь, – генерал решил, что спорить сейчас с хозяином дома ему никак не с руки.

– Ну то-то же! – удовлетворенно хмыкнул Патрон. – А глоток доброго коньяку перед ужином – это, как утверждают медики, не просто хорошо, это еще и мало, – и он оглушительно захохотал над собственной шуткой. – Впрочем, к ужину вас не приглашаю. Знаю, знаю, что вы вегетарианец, хорошему мясу предпочитаете орехи, а доброй осетринке – кабачки да баклажаны, – продемонстрировал таким образом Патрон, что знает о своем нынешнем визави гораздо больше, чем тому бы хотелось.

 – Впрочем, вернемся к нашим баранам.

Они принялись деловито обсуждать детали предстоящей «кампании». И слова «в порошок стереть» были в их лексиконе самыми безобидными. Ни малейшей нравственной неловкости собеседники при этом не испытывали. Как не испытывают неловкости, к примеру, мойщики трупов, садясь обедать в мертвецкой. Потому что трупы для них это не те, кто недавно смеялся и плакал, любил и страдал, а некие совершенно неодушевленные предметы, как столы или, допустим, простыни.

Так для Патрона и генерала те, о ком они сейчас говорили, теперь уже существовали словно в ином измерении, скорее даже в некой абстракции. Ибо те, кто осмелился нарушить незыблемые устои или просто позволяли себе наглость и безумие иметь собственное мнение, уже существовать переставали; их попросту надлежало «стереть в порошок».