Проповедь

 – Большой, штук на пять потянет.

– Ручная работа, – подтвердил Тимофей, внимательно рассматривая крест, – вишь, тут слово какое-то выбито. – И тут же оценил: – Примем за три, – затем посмотрел на Маришку и досчитал: – Итого двадцать семь семьсот, осталось двадцать две триста, плюс деньги на твое содержание…

В этот момент открылась дверь и в комнату вошла Мария Ивановна.

– Подонки! – закричала она, глядя на сына. – Вот все деньги, что ты давал на нее, – и, подойдя к столу, она с размаху бросила на стол аккуратно перевязанную пачку рублей, – я ничего не потратила, оставьте ее в покое.

– Рубли? – возмутился Стриж. – Ты ж говорил, что баксы давал.

– Заткнись, – прорычал Тимофей и уже как загнанный зверь, не имея возможности перечить матери и понимая, что не сможет далее следовать задуманной линии, но все же довольный деньгами, рявкнул Стрижу: – Собирай деньги, поехали.

Они встали, Тимофей сгреб со стола рубли, доллары и крест, распихал все по карманам, и, не сказав больше ни слова, они вышли из дому.

Когда они ушли, Маришка обессилено опустилась на колени и, рыдая, поползла к маме Марии, а та, обняв и прижав к себе вздрагивающую девушку, тоже начала плакать и причитать.

– Господи, что же это делается, Господи, что же это за жизнь? – и, поглаживая Маришку по голове, сквозь собственный плач начала сознаваться: – Я давно поняла, что Тимофей нигде не учится, а когда он тебя привез, несложно было понять, кто ты и что ты. Не плачь, душа моя родненькая, не плачь, обойдется, все обойдется.

Мама Мария еще говорила и говорила, успокаивая Маришку, а та ревела и впервые за многие годы, ломая барьеры, рвала оковы своего одиночества.

После этого дня Маришка преобразилась. Она окончательно открылась и теперь много говорила с мамой Марией, да и относилась к ней действительно, как к своей маме.

Чуткая Мария Ивановна понимала, что занимает место настоящей матери Маришки, и однажды, улучив момент, спросила ее про родную мать.

– Ты же написала в записке, – спросила мама Мария, – что позвонишь, почему до сих пор не звонила?

– Не знаю… – ответила Маришка, невинно пожимая плечами.

– Что, так ни разу не звонила и писем не писала?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю, – повторила Маришка – боялась, а может быть, стыдно было.