Тот, кто стоит за плечом

– Ну что ты, мам… Я же хотел как лучше… Извини…

Она подняла голову и улыбнулась сквозь еще не высохшие слезы.

– Это ты извини, Санечка. Да, ты прав. – Ольга встала и принялась выкладывать себе со сковороды остатки картошки. – Я… я больше не буду плакать. И знаешь, даже хорошо, что отец ушел. Он очень много пил. Помнишь, как в коридоре спотыкался… И зарплату подчистую пропивал, а еще у меня брал… Теперь лучше будет. Знаешь, как мы с тобой заживем!..

Она говорила, сама не веря собственным словам. Но это было и неважно.

Главное – заполнить паузу, главное – успокоить сына, заставить его поверить в то, что все будет хорошо, ведь Сашке всего шестнадцать. Еще, в общем-то, ребенок…

Санька серьезно кивнул.

– Все будет хорошо, – подтвердил он. – Ты у меня молодец. И знаешь, еще красавица…

Он произнес эти слова просто так, чтобы ее утешить, и вдруг понял, что сказал абсолютную правду. Мама даже сейчас была очень хороша – какой-то декадентской красотой, и напомнила Саше актрису немого кино, которую он как-то видел в странном черно-белом фильме.

Те же тонкие черты, трагическая линия рта и огромные на худощавом лице глаза, густо обведенные тенями. Только у мамы это не косметика, а следствие пролитых слез и бессонных ночей.

– Ты шутишь! – невольно улыбнулась Ольга. – Это я-то красавица?.. Хотя знаешь, раньше мне часто это говорили…

Она родилась и выросла на Дону, в небольшом заштатном городишке с одним-единственном заводиком, гордо называющимся градообразующим предприятием. Уже к началу школы стало заметно, что Ольга отличается от своих земляков.

Тоненькая девочка с неожиданно аккуратными чертами и большими серьезными серыми глазами, казалось, была вылеплена из иного теста.

«Не останется здесь Оля, – говорили про нее уже в то время. – Видно, что не наша. Городская». Под городом подразумевалась, конечно, Москва или, на худой конец, Ленинград. И сама Ольга знала, что ее судьба не здесь, а в столице. А когда у девочки стал проявляться художественный талант, ни у кого не осталось сомнений в ее высоком предназначении.

– Погляди, погляди, как наша пигалица бабу Дусю изобразила! Дуся как есть! – радостно всплескивала руками мать, глядя на очередные почеркушки своей Оленьки.

Оля и вправду умела выхватывать и переносить на бумагу что-то главное. Вроде и набросок карандашный совсем пустяковый, а человек на нем как живой, сразу узнать можно.

– Тебе учиться надо, в настоящую художественную школу ходить, – говорила Оле учительница.