Прости

В другой момент Олеся, быть может, возразила бы, что Анна Керн была скорее шатенкой, нежели блондинкой, – но сейчас? Когда голос заставляет слабеть, а взгляд ласкает, поднимает, повелевает… Ох.

– Я Герман, – так же негромко и так же проникновенно представился незнакомец (ах, вот откуда пушкинские мотивы!), подчеркнув имя отточенным кивком и взяв ее за руку.

Холодная, наверное, подумала вдруг Олеся, всегда после выступлений пальцы как лед. Губы, на мгновение коснувшиеся ее запястья, обожгли, показавшись огненными.

Пушкин, говорите? Они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень… Сглотнув, она сумела-таки вымолвить:

– Олеся.

– Я знаю, – Герман улыбнулся. – Стас – мой друг. Он говорил, что рождественскую распродажу в его салоне будут открывать две прекрасные скрипачки, но я и подумать не мог – насколько. Стас всегда преувеличивает безбожно, сами понимаете: не обманешь – не продашь.

Олеся засмеялась, вспомнив детский мультик:

– Зачем я, буренка, тебя продаю? Сам наговорил, сам поверил?

– Вы еще и умны.

И пальцы у вас удивительно красивые. Сразу видно, что вы творите музыку.

Комплимент, если подумать, был так себе. Во-первых, длинные пальцы – чистая генетика. У самого Германа тоже такие, и что, значит, он музыкант непременно? Во-вторых, у скрипачей кончики пальцев левой руки как бы расплющенные и довольно жесткие – мозоли, что вы хотите при многолетней, ежедневной многочасовой борьбе со струнами.

Но ведь красота – в глазах смотрящего, правда? И сказать Герман хотел приятное, а не наоборот.

– Музыка не в пальцах, она в голове и, наверное, в сердце, – Олеся чувствовала, что выразилась чересчур пафосно, но точные формулировки никогда-то ей не давались. Ее дело – чистые звуки.

– Вы правы, а я поторопился.

Герман вновь улыбнулся, и Олеся вдруг почувствовала себя необыкновенно красивой – гораздо красивее, чем в «ангаре» под искусственным снегом и искусственным ветром, – и удивительно легкой.

Такой, какой бывала, лишь когда летела на волнах очередной мелодии.

– Леська, ты… – выглянувшая из «гримерки» Карина осеклась.

Герман повернулся к ней, продолжая улыбаться:

– А вы, как я понимаю, Карина? Стас говорил.

– Карина, – подтвердила та, глядя все еще настороженно, но уже с ноткой почти восхищения. Она-то небось и часы, и костюм, и стрижку (явно не из микрорайонской парикмахерской) уже «срисовала».