Дело марсианцев

Только Луна, которую порой заслоняли тучи, да призрачный свет из библиотеки озаряли поэтическую сцену.

– Да хотя бы я. Он у меня по линейке ходит, если ты не знал, – хищно усмехнулась Манефа, затем потянула вверх маску Тихона и отбросила ее. – Ну, читай свои вирши.

– М-м-м… «Сеновал» называется. Ну… Позвала меня девица в сене жо… э… Ой. Покрутиться. Там же неприличные слова через одно. Может, не надо?

– Надо, Тиша, надо.

– Ладно, тогда я лучше другое почитаю.

И поэт приступил к сбивчивой декламации своего последнего эротического творения.

Поначалу он еще отводил взгляд и проговаривал слова без всякого чувства, но постепенно забыл обо всем и преисполнился тайного, стыдного восторга, и при каждом толчке Манефиных ладоней – а она направляла его к перилам – словно адское пламя вспыхивало в низу живота. Источником его были девичьи затуманенные глаза.

Деревня. Вечер. Час закатный.

Младой жуир, как тополь статный,

Плечистый, внешностью приятный,

Зрачком блудливый, речью – ладный

идёт вприсядку.

На девок глянет – те краснеют,

На баб – те пламенно влажнеют

Кудрявой скрытницей своею,

Где наш лихач карт-бланш имеет

окучить грядку…

Когда Тихон уже не мог отступать, руки Манефы скользнули ему под тогу и еще дальше, миновали верх кюлотов и словно жаркие змеи устремились вниз по его бедрам. Девушка по-кошачьи прижалась к поэту и вдруг стала опускаться на колени.

В этот момент застежка тоги на плече отскочила и со звоном упала на камень.

– Постой, – булькнул Тихон.

 – Что ты творишь?

– Чем тут не сеновал? – отозвалась Манефа куда-то ему в пупок, добавив к дыханию язык.

– Подожди. – В мочевом пузыре поэта с внезапной мощью разлилась боль, прямо-таки резь. – Я сейчас не могу, мне в уборную надо.

– Давай с балкона, – приказала девушка и отодвинулась, поднявшись. – Минутное дело… И сразу продолжим. Ты мне еще что-нибудь такое же гадкое почитаешь. – Она облизала губы и повела телом, словно кобра перед броском.

С порывом прохладного ветра в голову Тихона робко вернулся разум.

– Но как же?.. Ведь там люди. Я не могу полить им головы, и вообще… Нет, мне неудобно. Нехорошо как-то, Манефа, неподходящее тут место. Пыльно и холодно.

– А где подходящее, в супружеской постели? – криво усмехнулась она и отвернулась. – Боишься, что ли?

– Н-ну… Не то чтобы… А если услышат, войдут? Давай внутри где-нибудь, – уже чувствуя, как Манефа отдаляется от него, в панике прошептал поэт и шагнул к ней, чтобы обнять.