Дуэлист

Вскоре мое пребывание при дворе завершилось. Принцу Вильгельму подыскали достойную немецкую принцессу из какого-то Великого герцогства размером с Торжок, а для Рыжей начался сезон охоты на короны, который составляет содержание жизни девушки, имевшей несчастие родиться королевной. Вместе с графом Зубовым я отправился в злосчастный персидский поход, где получил тяжелое, но необходимо военное воспитание. А Рыжая тем временем вела сражения на матримониальных фронтах, столь жестокие и беспощадные, что слухи о них неслись от турецкого сераля до Тюльери и от Афинов до Кяхты.

– Я полагал, что только в Средние века принцесс сватали по миниатюрному портрету, а выдавали замуж силком, в обмен на владения, – заметил Толстой.

– Увы, теперь принцессы сами ловят венценосных женихов, когда они собираются на конгрессы, как львицы хватают рогоносных оленей, сходящихся на водопой, – вздохнул Долгоруков. – Для политиков Тильзит был ареной борьбы за власть. Но для августейших девиц это какая-то Макарьевская ярмарка, на которой они предстают одновременно товаром и продавцом, а их красота оценивается землями и рентами.

– В таком случае, царевны суть такие же невольницы, как крепостные девки, которых стоимость измеряется красотой, – заметил Толстой.

– Увы, мой друг, цари правят миром, в котором сами они последние невольники, – согласился Долгоруков и лицемерно подумал: «Слава Богу, что я не царь».

– В шутку или всерьез, Екатерина Великая прочила Рыжую в императрицы Константинополя. Для роли же нового византийского императора она готовила своего среднего внука, как следует из самого его имени. На сей конец Константину при всем его невежестве даже удалось овладеть греческим языком. Однако химерический проект завоевания Цареграда умер вместе с великой императрицей, а политический масштаб великого князя остановился на уровне фельдфебеля.

– Рыжая не любила Константина Павловича? – справился Толстой, перебирая при этом в уме, кто бы могла быть эта загадочная девица, претендующая на роль императрицы очередного, четвертого по счету Рима.

– Полюбить барабошного Константина было мудрено при её уме и оригинальности, – возразил Долгоруков, оглянувшись при слишком громком упоминании великого князя.