Дикий американец

Офицер громко огласил обвинение, коего лишь отдельные слова я смог разобрать: "Его Величества флот… приговорен… Вильям Имярек… до смерти", – и подал сигнал тростью. Ударил барабан, мучительство началось. Не токмо удара, а и слабого дуновения не вынесла бы спина бедного Вильяма, превращенная в один истерзанный нерв. Он закричал тонким, жалостным голосом прежде, нежели гибкий, крепкий жгут впился в его тело и кричал до тех пор, пока барабан смолк и терзание прекратилось, засим же не переставал громко, однообразно стонать.

По окончании сего ужаса мог я оторвать руку от моих глаз и осмотреться. Солдаты на шканцах фрегата стояли "вольно" с ружьями у ног. Лица их были исполнены хмурою злобой. Палачи на баркасе небрежно переговаривались, нечувствительные к ненавистным взглядам моряков, а командир их хладнокровно курил трубку на носу.

Вдруг граф Толстой сделал знак одному из гребцов и метнул ему флягу с ромом. Моряк ловко поймал подарок и вопросительно посмотрел наверх.

Граф принялся жестикулировать в сторону истязаемого, изображая питье. Казалось, гребец находится в нерешительности, не смея подойти к страдальцу. Но офицер прервал свою задумчивость, окинул взглядом графа, гребцов и скорым шагом подошел к нарушителю порядка. Он грубо вырвал флягу из руки гребца, показал её графу, выдернул покрышку и вылил вино в море, выбросив следом сосуд.

– Forbidden! – прорычал тиран и дал сигнал баркасу удаляться.

Тогда только воспомнил я о рисовании и стал трясущейся рукой изображать фигуры казнимого и его злодеев.

Вдруг увидел я подле себя взбешенного капитана фрегата. С тем же словом forbidden выхватил он из руки моей рисунок и унес с собой в каюту.

Минуло более часа, как на флагманском корабле снова выстрелила пушка. Заново на фрегате построили всех служителей, и мы увидели на рее флагмана желтый флажок. Ударил барабан, и вот уж рядом с флажком вздернулась фигурка человека. В глазах моих потемнело, и дыхание перехватило в горле, словно бы меня, а не злосчастного Вильяма удавили петлей.

Сотоварищи мои негодовали столь явною и нелепою жестокостию англичан, подвергших мнимого преступника бесчеловечной двойной казни, особливо же тем, что ему не позволили даже сделать глотка рому.

За обедом командир фрегата с извинениями вернул мне мой рисунок, но наше дружелюбие больше не возобновлялось. Англинские офицеры избегали разговоров и пили более обыкновенного.