Вошь на гребешке

Лес малоподвижен, многие корни усохли полвека назад и не восстанавливаются. Дар востока утрачен, поскольку за полвека сама память о нем «выстужена» – иссякла связь поколений. Живых вальзов нет.], проявленной все той же Тэрой, порой весьма неразборчивой в средствах, известно еще меньше. Тайны склонны копиться и слипаться, как комки грязи. По мнению Черны, не только это роднит тайны – и грязь…

От северного окна в торце длинного коридора без звука подкралась Ружана, привычно озираясь по сторонам и опасаясь невесть чего.

Подала кубок с теплой медовухой на травах. Исподлобья глянула на Бэла, пожевала губы, сомневаясь, годен ли лишний человек при разговоре.

– Я знаю про Руннара, – выдохнула Ружана в пух плаща, так, чтобы туман выпил звук и не позволил коридору нацедить хоть малое эхо. – Слышала… летом, когда королева была тут. Её вальза Милена водила по стене. Тот сказал, что Руннар – сгусток крови дракона[62 - То есть чистая стихия, без примеси разума и души. Необузданный, взрывоопасный хаос.]. Нельзя высвобождать его из шкуры, разве допустимо такое – да пролить в лесу, на родные корни? Черна, я никогда тебя не просила, но я травница… Умоляю, не губи всех! Черна, наша хозяйка в угарном духу, ей видится смутное и она совсем не в уме, понимаешь? Черна… Черна, я перебираюсь в дом к Светлу, праздник у нас, душ слияние, не губи.

– Шла бы ты, и куда подалее, – досадливо пробормотал Бэл, трогая рукоять рудного клинка. – Бегом!

Последнее слово он не выкрикнул, но выговорил внятно, в полный голос.

Эхо хлестко ударило по коридору, Ружана охнула, присела и опрометью бросилась прочь, забыв о кубке. Он, опущенный на пол вороненой рукой в доспехе, так и остался стоять у порога каминного зала. Черна облизнулась, гадая, каков на вид её язык и что за тон у зубов? Вдруг они острее прежнего и торчат, не прикрытые губами?

– Даже не раздвоенный, – догадался Бэл, тихонько рассмеялся и погладил по плащу на предплечье. – Что-то надо из кузни? Оружие… Не знаю, что еще?

– Мне такой – оружие? Вот разве камень для полировки когтей, – без радости хмыкнула Черна.

 – Если тихоня права, замок придется двигать на новое место. По осени – дурное дело, тяжкое. Не боишься, первый ученик?

– За тебя боюсь, за Тэру, за… за Милену особенно, – шепотом добавил Бэл. – Тэра не в уме, сам вижу. Чую. Только разве прорицателям это вредно? Она теперь в духе, сильно и глубоко в духе. Ни мутности, ни тьмы бессребренной. Пусть будет по воле её, я осознанно принимаю выбор Тэры.