Фельдмаршал в бубенцах

И даже видите во мне душевные язвы, делающие меня скорее безумцем, нежели жестокой и несправедливой тварью. Я никогда так не умел, Руджеро. Но я не могу не оценить вас. Только… как же вы живете с этим, господи помилуй?! Как можно питаться одной ложью? Неужели вы совсем… совершенно ничего не знаете о муках совести?

Доминиканец еще минуту смотрел в бездонные глаза полковника. Затем медленно встал.

– Вам что-то известно об убийце?

– Только то, что у него превосходные зубы, – криво усмехнулся полковник.

Но монах уже окончательно взял себя в руки.

– Доброго дня, ваше превосходительство, – ровно ответил он, направляясь к двери, – мне нужно позаботиться о погребении моего брата по вере.

– Отец Руджеро! – донеслось вслед. Монах замедлил шаги. – Напоследок одна безделица, но советую вам не пренебрегать ею.

Доминиканец остановился, по-прежнему не оборачиваясь к кондотьеру. А тот бесстрастно проговорил:

– Меж нами никогда не было приязни, святой отец. Но мы все же оставались союзниками.

Однако для вас будет большой ошибкой сделать меня своим врагом. Доброго дня и вам.

Монах медленно оглянулся:

– Друг мой, я знаю ваше отношение к людям моего сословия. Но, пусть вы и считаете меня лицемерным чудовищем, я не думал, что кажусь вам еще и идиотом. Поверьте, вздумай я записать вас в число своих врагов, вы едва ли узнаете об этом. Ну, разве что перед казнью.

– Я учту это, святой отец, – холодно бросил Орсо.

* * *

«Ты чего чудесишь, крысье семя…»

Осколки битых плит вгрызлись в спину, а по телу побежали сотни жестких пальцев.

Они впивались в следы ушибов, все быстрее спеша вверх, теснясь у горла, словно изголодавшиеся пауки. Пеппо бился в их жадной хватке, задыхаясь и пытаясь вскрикнуть, зная, что голос тут же отпугнет мерзких тварей, но почему-то не в силах издать ни звука. Вдруг локоть пронзила резкая боль, и юноша с отрывистым криком проснулся.

– Вот черт… – пробормотал он, сжимая ладонью локоть, ушибленный о край койки.

Оружейник протянул руку, нащупал миску с водой, приложил к ноющей скуле мокрый лоскут, а затем длинно и выразительно выругался.

Прошедшие сутки обернулись настоящим адом. Невозможно было ни лечь, ни даже опереться спиной о стену, и уж тем более не удавалось заснуть. Каждая мышца и кость вопили о своем существовании. Оставалось мерно хромать по комнате и напоминать себе, что он хотя бы ничего не сломал, а это уже исключительная удача.