Гардемарины, вперед!

Пока княгиню раздевали, укладывали на огромную кровать, Алексей стоял подле карлицы и обдумывал, как бы половчее спросить про князя. Аглая Назаровна ругалась, стонала, приживалки вопили на все лады, горничная разбила кувшин с водой, облила барский подол, за что тут же была награждена пощечиной. Ни секунды не медля, горничная передала этот подарок сенной девке, та вручила пощечину казачку…

«Вот дурной дом», – подумал Алексей и тихонько тронул карлицу за плечо.

– А почему у их сиятельства ножки больные?

– Отнялись, – с готовностью объяснила карлица.

 – Когда батюшку-князя десять лет назад подвели под розыск, с ними и приключилась эта беда. Наша барыня отчаянная, – продолжала она, словно гордясь парализованными ногами хозяйки. – Батюшку-князя посадили в арестантскую карету, а она, горлица, под ту карету и бросилась, чтоб остановить лошадей. Колеса по их ножкам и проехали. Очень она батюшку-князя любила.

– А где сейчас князь Черкасский? – поспешно, забыв о всякой предосторожности, спросил Алексей, испугавшись этого «любила», произнесенного в прошедшем времени.

– На своей половине, где ж ему быть, – ответила карлица, с любопытством глянув на юношу. – Только ты, милок, лишних вопросов не задавай. У нас этого не любят.

Княгиня наконец улеглась, затихла, передохнула от крика и наполнила легкие новой порцией воздуха.

– Прошка!

Карлица метнулась к изголовью. Гаврила кончил выгружать на стол банки, пузырьки и травы, потом оглянулся на помощника:

– Ну, Алексей Иваныч, – встретив укоризненный Алешин взгляд, он встряхнулся испуганно, – Алексашка!.

. Приступим… – И засучил рукава.

18

– Лукьян Петрович! Сашенька воротился, живой!

Радость Друбарева и Марфы не поддавалась никакому описанию. Сашу обнимали, орошали слезами, робко упрекали в безответственности, а потом, ничего не объясняя, втолкнули в белую Марфину светлицу и плотно притворили двери.

На лежанке сидела молодая особа в русском платье: повойнике, зеленой епанче – и испуганно таращилась на Сашу, не произнося ни слова.

– Не узнаете, что ли? – пролепетала она наконец. – Я Лиза, камеристка Анастасии Павловны.

– Быть не может… – Саша дрогнувшей рукой пододвинул стул, сел, не спуская глаз с камеристки. – Ну?..

Лиза тотчас заплакала, но уже без горя, а больше по привычке.

– Уж как я к вам добиралась-то… Ужас, ужас! Заболела в дороге, в беспамятство впала.