Запретные дали. Том 1

Однако ж поимей в виду, что свою работу я выполнил более чем добросовестно…

Далее пошла речь, про какую-то «идеально сделанную спленэктомию», которая благодаря, «преотличнейшему» послеоперационному уходу, обошлась без «дурных последствий», затем последовал бредовый рассказ о какой-то «Третьей городской», где во время все той же сплэнектомии умирает каждый третий, причем, даже не дождавшись той самой сплэнектомии.

Слушая все это, Себастьян пришел к выводу, что, во-первых, Мартин набивает себе цену, а во-вторых, скорее всего, держит большое зло на ту самую загадочную «Третью городскую».

Взяв себе на вооружение все вышеизложенное, Себастьян тотчас же решил воспользоваться этим для собственной выгоды.

– Мартин, – заявил он, – у меня нет к тебе никаких претензий, наоборот, я считаю тебя великим мастером своего дела.

– Ну разумеется!.. расплылся тот в самодовольной улыбке, по-кошачьи сощуривая синие глаза, – У меня ведь за плечами колоссальный опыт!.. Я этих спленэктомий столько делал-переделал!.

Себастьян улыбнулся этой завидной скромности и вновь попытался направить разговор в нужное русло.

– Мартин, – восхищенно сказал он, – наша больница отчаянно нуждается в таком вот гениальном специалисте, как ты!

– Мне совершенно нет никакого дела до вашей отчаянно нуждающейся больницы… – продолжал упрямиться Мартин, – Мне, и так, пациентиков с лихвой хватает!.

Эти слова разом разбили все надежды Себастьяна. Готовый вот-вот расплакаться с досады, он решил оставить все дальнейшие попытки.

– Эй! – вдруг озабоченно склонился над ним Мартин, – Ну чего ты раскис-то?..

Взял Себастьяна за подбородок, он настойчиво заглянул в изумрудно-зеленые глаза, в которых уже блестели слезы.

– Ego te intus et in cute novi (лат. Я тебя знаю изнутри и в коже)… – вкрадчиво прошептал лукавый голосок, – Честно признайся мне, Себастьян, отчаянно нуждающаяся больница тебя ведь совершенно не волнует… У тебя тут личная выгода… Давай-ка, выкладывай все начистоту миленькому Мартину…

Поняв, что «синеглазый черт», обладает большей проницательностью чем Падре Френсис, Себастьян, принялся исповедоваться.