Последний рыцарь короля

Мне казалось, что все поймут, что я невиновна, а герцог со временем успокоится и забудет об этом происшествии.

Второй день плавания прошел мучительно: герцог, хоть и пытался казаться веселым, был задумчив, но остальные ближе к вечеру уже спокойно смотрели на меня, я не чувствовала осуждения во взглядах. Вечер мы встречали вчетвером, стоя с де ла Маршем на носу корабля, несясь вперед между волнами и небом, испытывая чувство головокружительного полета. Мы весело болтали, вспоминая события накануне отъезда, как граф Пуатьерский вернулся во Францию и должен был приехать к нам уже в Египет, потом Вадик вдруг прервал графа и сказал, как видел сегодня герцога с лютней, и немного иронично описал, какой испуганной и маленькой выглядела лютня в огромных руках сильного герцога.

Де ла Марш вдруг резко оборвал его:

– Вы, сир Уилфрид, возможно, не знаете, но герцог Бургундский прекрасно играет на музыкальных инструментах. Когда-то очень давно он еще и пел, и ему не было подобных среди певцов Юга.

– Так это его вчера назвал мастером оруженосец? – спросила я и осеклась, увидев, как злится граф.

– Вам ли этого не знать, донна Анна? – сухо бросил он. Я умолкла.

Катя задала вопрос, который не осмелилась задать я:

– А почему же он перестал петь?

Я, осмелев, подняла глаза на графа и увидела, что он все так же гневно смотрит на меня.

– Он был лучшим из лучших, мадам, песни любви лились из его уст, но он посвящал их только одной… только ей он пел и играл. Музыка спасала его от боли безответной любви, и он служил своей Прекрасной Даме, не смея коснуться и шлейфа ее платья, прося лишь разрешения воспевать ее в своих песнях, – граф говорил отрывисто, словно бросая мне в лицо сухие слова.

 – Но эта бессердечная Дама не ценила красоты песен, не понимала стремления творить, которое владело этим человеком. Она стала невестой другого и из тщеславия взяла с герцога слово никогда больше не петь любовных песен, наступила на горло самому лучшему трубадуру нашего времени!

– Как жестоко! – воскликнула Катя.

 – Она же не имела права!

Я почувствовала, что ненавижу донну Анну, ненавижу всей душой, и самым ужасным было то, что я ощущала ее вину, как свою. Не отрываясь, словно желая быть наказанной вполне, я смотрела в лицо де ла Маршу, принимая на себя весь поток его гнева. Это была мощная волна, от нее, казалось, дрожал воздух вокруг.

– Да, вы правы, та женщина не имела права лишать человека единственной радости в жизни.