Не плачь, любимая!

Он опять делает попытку встать, но у него ничего не получается.

Я, наконец, понимаю, что сейчас и его жизнь, и моя, и всего барака зависит только от печки. Будет она гореть, или нет. Окидываю взглядом белое сонное царство. Барак медленно застывает. Стоит страшная звенящая тишина. Хоть бы кто ворохнулся, подал голос, кого бы можно позвать на помощь. Никого не слышно. Никто не ворохнется.

Кажется, что мы с Чубом только одни живые в этом мертвом царстве.

Я отчетливо понимаю, что сейчас все зависит от меня. Чуб уже ничего сделать не может.

Его тело сковал мороз.

Сажусь на нарах рядом с ним. Смотрю на самую ближайшую к нам печку. Мне до нее надо обязательно дойти, хоть доползти на четвереньках.

Отталкиваюсь от нар. Делаю несколько медленных шагов. И не могу двинуться дальше. Сажусь на пол. Мои руки и ноги с каждой минутой все сильнее сковывает мороз. Если буду сидеть, замерзну. Становлюсь на колени, работаю закоченевшими руками. Вот она – печка. Вот они ряды порубанных дров, аккуратно сложенных у стены.

Открываю дверку. Там небольшими островками чуть теплится жар. Так и есть. Дежурные печку упустили.

Забрасываю толстые полена хвои в черную закопченную пасть. Оттуда валит черный дым. Но дрова не разгораются. Дымят прямо мне в лицо. Им наплевать на то, что бараку сейчас нужно тепло. У них свои законы.

Лихорадочно осматриваюсь вокруг. Знаю, что есть двадцатилитровая канистра с соляркой. Но куда она девалась? Куда ее сунули дежурные? Ползу вдоль аккуратно сложенных чурок.

Наконец, нахожу ее за одним из рядов. Прижимаю к себе, чувствую, как при каждом моем движении внутри канистры колышется из стороны в сторону жидкость, и вся металлическая емкость кажется живой. Боюсь, как бы она не выскользнула из моих негнущихся рук.

Возле печки заливаю рыжую жидкость в консервную банку. Туда ж добавляю немного пакли. Зажигаю кресалом. Жду, пока огонь в банке разгорится сильнее. Только затем плескаю горящее жидкое месиво на дрова.

Вспыхивают ярко-красные языки пламени.

Они, точно живые, пляшут в беспорядочном танце. Потом разгораются по-настоящему. Огонь гудит, отдавая промерзшему бараку свое тепло и силу.

В моем сознании проносится спасительная мысль: «Значит, будем жить. Кто не отдал еще концы, уже не замерзнет».

Открываю дверку, смотрю в топку, где гудят, разрываются сухие хвойные полена, подползаю впритык к огненной пасти. Сижу у открытого огня, не отодвигаюсь от топки до тех пор, пока терпеть уже становится невмоготу.