Обреченный на любовь

И все-таки глаза его говорили совсем другое.

Когда же они, наконец, остановились, Калинов вдруг невольно подумал о том, как хорошо, что так мало людей знают его историю. И что все они преклонного, в основном, возраста.

А теперь из знавших все и до конца остался лишь один. Этот человек был непосредственным начальником Калинова, и звали его Пол Рассел.

Десять лет назад, перед самым рождением дочери, Калинову приснилось, что он умер. Странный сон оказался, тем более что героем его был не Калинов-нынешний, а тот Калинов, первый, лауреат, кавалер и прочая.

Странный оказался сон, материальный, как суперсинема. Тело старого Калинова лежало на постели, привычное, знакомое и в то же время полузабытое. Как давно покинутый родительский дом… Тело лежало мертво-неподвижно, устремив на него пустой взгляд остановившихся глаз, а он, Калинов-новый, беззаботный, как новорожденный ребенок, воздушным шариком парил над умершим и все время подавлял в себе неуместное желание показать трупу нос.

Потом он понял, что не просто парит над телом, а медленно поднимается вверх, все выше и выше, в Никуда, в Вечность; покинутое холодное тело становится все меньше, и только пустой взгляд не отстает, упорно тянется за Калиновым, словно последнее «прости», словно единственная нить, связывающая его с собственным прошлым…

А затем он проснулся. И обнаружил, что того, обыкновенного страха, с которым, как правило, просыпаются среди кошмара, на этот раз не было.

Лишь светлая грусть касалась души, как тогда, когда в последний раз встретился с умершей вскоре матерью и, прощаясь с ней, знал, что следующей встречи уже не будет.

Он открыл глаза, долго смотрел в темноту, и не было ни одной мало-мальски законченной мысли, и никаких привычных чувств. Только СВЕТЛАЯ ГРУСТЬ…

Собственно говоря, живого визита на службу сегодня вовсе не требовалось. Дела в производстве были какие-то мелкие: нарушение непрерывности между школами первой и второй ступени в Хельсинки, провалы социальной работы в Твери и тому подобное.

Дела эти отношения к отделу Пола Рассела не имели. Вот если бы в Твери произошли очередные вылазки монистов… Но за отсутствием своих сложностей помогали коллегам. Этим можно было заниматься прямо дома, однако на холостяцкой квартире рабочее место отсутствовало, а на Ладогу возвращаться не хотелось.