Дельфин в стеарине

По стать ей были и музыканты, и меня уже воротило, и надо было срочно уносить отсюда ноги (терпеть не могу новых хиппи!), и я уже повернулся к Марьяне, собираясь подвигнуть ее на сей поступок…

Но тут бритоголовая сказала: «Три, шестнадцать!» Барабанщик трижды простучал палочками, знакомо заныла гитара, и я остолбенел.

А потом вступила бритоголовая:

Море обнимет, закапает в пески,

Закинут рыболовы лески,

Поймают в сети нашу душу.

Прости меня, моя любовь…

Бог мой! Это была песня издалека, из младенческого детства… Нянька Ленка была фанаткой Земфиры, и песни эти гремели у меня в детской с утра до вечера (если, конечно, в гостях не было кого-нибудь из бабок), и потом рассказывали, что первое пропетое мною было «…хочешь, я убью соседей, что мешают спать…»

А бритоголовая продолжала:

Поздно о чем-то думать, слишком поздно,

Тебе, я чую, нужен воздух,

Лежу в такой огромной луже,

Прости меня, моя любовь…

Это было про меня.

А бритоголовая пела:

Джинсы воды набрали и прилипли,

Мне кажется, мы крепко влипли

Мне кажется, потухло солнце,

Прости меня, моя любовь…

– Что за сингерша? – спросила Марьяна, когда песня закончилась и знакомые звуки умерли.

– Молчи и слушай, – велел я.

Больше мы не разговаривали. Я переставил свой стул на другую сторону стола, рядом с Марьяной. Она тоже не спускала глаз с лысой певицы, и между нами наступило единение, но не то, которое приводит в постель, а то, из-за которого прикрывают грудью товарища в бою.

А безволосая продолжала петь.

Шкалят датчики… Хочешь, я взорву все звезды?.. А девушка созрела… Я тебя ненавижу…

Перед сценой слились в танце две пары, но все прочие оставались за столами и, отложив вилки, завороженно слушали с открытыми ртами.

Безволосая пела.

И я снова был в прошлом, и рядом сидела мама, в сарафане в горошек, а я качался на качельках во дворе нашего загородного дома, и лаяла на кого-то за забором собака Альма, и все еще в жизни было впереди…

– Делай со мной что хочешь, – пела бритоголовая.