А леший его знает!

Ты бы о дочерях своих подумал, о супружнице Ундине. Как они теперь в глаза нелюдям смотреть будут?! Никто бы не подумал, что в твоем таком уж насколько тихом омуте, и такой вот «чертик» водится. Ай-яй-яй! Огорчил ты меня, водяной. Ну, что молчишь, словно воды в рот набрал. Есть что сказать в свое оправдание?

Обескураженный Тритоха вылил изо рта набранную впрок на обратный путь воду и все равно ничего не сказал. Теперь он понуро стоял, безмолвно открывая и закрывая рот, как окунь выброшенный на берег.

В отличии от лешего врать водяной умел виртуозно и, что греха таить, любил это сырое дельце, но и он не нашелся что сказать в данной ситуации: увесистая улика, запертая на семь замков, лежала у его перепончатых лапок.

Дабы хоть как-то смягчить приговор себе и подельникам, водяной пошел, по его сугубо субъективному мнению, на сделку со следствием – чистосердечно признался и искренне раскаялся.

– Это не я… гхм… не мы. Не виноватые мы! Это все Зыбун. Он сам все придумал и нас подговорил.

Теремной ещё горше вздохнул и даже потемнел немного.

– Вот как?! От Зыбуна я такого подвоха и вовсе не ожидал. Кара его постигнет суровая.

– Зыбун тут ни при чем! – вступился за тестя Бульгун, которому надоело потворствовать вранью и играть в молчанку. – Болотника просто по голове сильно ударили, вот и наговорил он ерунды всякой, а мы, недоумки, его зачем-то послушали.

Тут из кустов вынырнул неповоротливый с виду Копуша и приблизился к сборищу нелюдей. В руке у него болтался Стопарь, пойманный тиуном за воротник рубахи уже на соседском подворье боярина посольского приказа.

Атаман злыдней, конечно же, мог улизнуть, попросту выпроставшись из рубахи, да пожалел оставить свою одежку, преподнесенную ему в подарок благодарными ыскыргышами, во вражеских руках в качестве трофея.

– Какое небо голубое! – покачиваясь из стороны в сторону, протянул злыдень, продолжая настойчиво делать вид, что он тут вообще случайно оказался.

Стопарь ещё хотел добавить, что они не сторонники ни кражи, ни разбоя, но передумал.

Побоялся ещё больше разозлить и так потемневшего от злости Поставца. Он-то ещё не знал, что теремной потемнел пока-что лишь от огорчения.

Теремной подошел к лежавшей в пыли книге и поднял её с земли.

– Ох, Зыбун, ох друже, как же ты опустился до этого, – поморщился он, как давеча болотный. Поставец тоже не хотел ворошить давнее прошлое, доставать пыльные скелеты из сундуков, копаться в памяти и рыхлить то, что быльем поросло.